Чтение онлайн

Спаситель же Анны рассказывал ей о совершенно другом человеке — прирожденном моряке и отважном путешественнике. Гарибальди, уверял Энрике Анну, жил в его родном Монтевидео, в маленьком бедном доме из двух узеньких комнат, примостившемся на уступе скалы, с которой, как на ладони, виден порт. Великий человек, изгнанный за свои взгляды из Италии и приговоренный на родине к смертной казни, преподавал в колледже, где учился Энрике, математику и историю — после того, как досыта «наелся» сладкой жизни коммивояжера, продавая ткани, сыр, пшеницу и миндальный мармелад…

Живописуя в ярких и волнующих воображение красках бытие Гарибальди, Энрике, между тем, не забывал время от времени подать жест своим спутникам. И кто-то из них тотчас появлялся подле Анны с металлической кружкой с красным вином, или травяным чаем и здоровенным куском пряной солонины, или ломтем еще ароматного хлеба, реквизированных у трактирщика в местечке Агно, откуда началось их восхождение в горы.

Анна с благодарностью улыбалась повстанцам за заботу, отмечая про себя, что, пожалуй, только напряжение, в котором она находилась, стоя под дулами австрийских солдат, не позволило ей прежде разглядеть «армию» Энрике. Но если бы она столкнулась с ними при других обстоятельствах, то, скорее всего, посчитала бы за разбойников — чумазые, в изорванной одежде, с озлобленными гонениями и боями лицами. И лишь Энрике был образцом элегантности, правда, весьма своеобразной. И этот костюм, как поняла из его рассказа Анна, он позаимствовал у своего учителя.

Гарибальди ввел моду на красные шерстяные рубашки и привезенное им с собою из Америки пончо — одежду индейцев и гаучо: квадрат тканой материи с вырезом для головы, который лежал на плечах свободно, подобно древнегреческой тунике, и был в основном двух цветов — серого или белого. Артистичный и эмоциональный Энрике носил белое пончо, придававшее его и без того необыкновенной внешности еще большую неотразимость.

Высокий и статный, словно бог Аполлон, он сидел в седле с непринужденностью и той свободой, которая выдает в человеке долгий опыт общения с лошадьми. Энрике напоминал мифологического кентавра — он будто составлял со своим конем единое целое, и лассо, прикрепленное к луке седла, казалось Анне свернувшимся в его руках змеем-искусителем. Природа действительно щедро одарила ее спасителя. Энрике был красив, прекрасно воспитан, хорошо образован и так эмоционален, что она невольно подпала под его обаяние и оказалась во власти той удивительной энергии, на которую способны только молодость и горячая латиноамериканская кровь.

Энрике был вдвое младше Гарибальди, но уже сражался вместе с ним в войне между Уругваем и Аргентиной. Это оказались тяжелые дни для его родины. Монтевидео, один из красивейших городов Нового Света, который называли американским Парижем, несколько лет находился в осаде, за что был именован Александром Дюма «Новой Троей». Вместе с другими жителями города Энрике рыл оборонительные рвы и работал в плавильных мастерских, где из оград отливали новые пули и пушки. Для создания заградительных сооружений горожане использовали даже старинные портики, оставшиеся со времен испанского завоевания американского континента.

Удивительное дело — Анна, еще недавно падавшая от усталости и переживаний, чувствовала себя легко и с восхищением слушала сказания Энрике о его боевом прошлом, которое изобиловало невероятными приключениями и опасностями, то и дело подстерегавшими солдат Гарибальди. Энрике не давал угаснуть огню, подбрасывая в него собранный сто спутниками сухостой и кустарник, и в какой-то момент Анна поняла, что тишина вокруг них совсем иного свойства, чем здоровый сон крепких и мускулистых мужчин. Оказалось, что почти никто не спит. Все повстанцы, подперев рукой головы, как завороженные, слушали рассказы командира о славных подвигах в долине Параны.

Флот Гарибальди — Энрике служил на одном из его трех кораблей, «Конститусьон», — смело прорывал блокаду аргентинского флота, организуя мелкие десанты и отвлекая корабли противника на себя, давая возможность тем временем торговым судам синьора Веги привезти в Монтевидео продовольствие, которого городу так не хватало. «Гарибальди выходит!» — кричали на молу и улицах, когда флотилия покидала порт. Восторженные крики приветствовали и возвращение судов, каждый раз казавшееся горожанам настоящим чудом.

Энрике был с Гарибальди и в том знаменитом сражении в долине реки Сан-Антонио, где, попав в засаду превосходящих сил противника, сто восемьдесят пехотинцев не просто выстояли против полутора тысяч человек кавалерии и пехоты, но почти все выжили и с триумфом вернулись домой, обратив аргентинские войска в унизительное бегство. И поэтому, когда весть о восстании в Италии дошла до Монтевидео, Гарибальди (он был родом из Ниццы) засобирался домой. А с ним и большинство тех, кто жил и сражался с генералом рука об руку в Уругвае.

Отец Энрике объявил о подписке, чтобы зафрахтовать большое судно, и первым внес в созданный для этих целей фонд первую тысячу песо. И вскоре шестьдесят три человека (все — молодые, но уже закаленные в огне сражений) поднялись на борт бригантины с таким многообещающим названием — «Ла Сперанца» («Надежда») и переплыли океан, чтобы присоединиться к восставшему народу Италии.

— Увы, — тихо посетовал Энрике, когда рассказы о заокеанских подвигах Гарибальди закончились, и его спутники снова потянулись к своим спальным местам, — Италия преподнесла нам сюрприз, на который мы совершенно не рассчитывали. Знаете, там, вдали от родины моих предков, я рисовал в своем воображении образ угнетенного народа, который, едва мы соединимся с ним, выйдет к: нам навстречу с флагами и праздничными кувшинами вина. Но когда мы преодолели океан и высадились в Ницце, то вдруг превратились в наемников, от которых крестьяне шарахаются, а священники считают посланниками дьявола.

— Человека всегда пугает неизведанное, — мягко сказала Анна. — Вы приехали из такого далека, что многим, вполне возможно, кажетесь чем-то нереальным.

— К сожалению, дело не только в этом, и даже вообще не в этом, — покачал головой Энрике. — Это нам из-за океана Италия представлялась единой в своем порыве и настроениях, но… Здесь у каждого своя правда и своя малая родина. Ломбардия не любит Пьемонт, венецианцы с подозрениям относятся к тем, кто живет на материке. В Монтевидео мы веселились, устраивая соревнования между Итальянским и Французским легионами в нашей национальной гвардии, кто больше врагов уничтожит и причинит наибольший урон противнику. Но в Италии быть итальянцем — значит, быть жителем отдельно взятого клочка земли. А быть революционером — значит, быть горожанином, крестьяне же вообще сторонятся любых перемен.

— Невозможно быть одинаково равным со всеми и накормить всех из одного сосуда, — вздохнула Анна.

— Но Господу же это удалось! — воскликнул Энрике и осекся, опасаясь, что разбудит своих товарищей.

— Мы можем стремиться к тому, что завещал нам Господь, — кивнула Анна, — но не стоит претендовать на силу и волю Его. Мы — люди, мы — воплощение Его надежд, но нам еще дано ошибаться. И этого не избежать. Однако вам следует утешиться тем, что сегодня вы не позволили свершиться одной из ужасных ошибок, едва не лишившей меня жизни.

— Вы о расстреле?

— Да, я благодарна вам за помощь. Она подоспела нежданно, но вовремя. И вы не просто спасли мою жизнь, вы не дали осуществиться несправедливости. Меня приняли на границе за совершенно другую женщину. Какую-то пани Ванду.

— Синьора Ванда и вы? — улыбнулся Энрике. — Какая нелепость! Вас даже сравнивать невозможно, не то чтобы перепутать. Синьора Ванда, конечно, тоже мужественная женщина, но она совсем другая. Она носит мужской костюм, ведет себя порой заносчиво и даже грубо. И потом, я всегда сомневаюсь в том, говорит ли она правду, и если говорит, то всю ли. С ней всегда надо держаться настороже и быть готовым к удару в спину. А вдруг этого потребуют от нее интересы революции?