Бедные овцы
Шрифт:
– Киллер нашёлся.
Вера ударила обеими ладонями по коленкам.
– Ебанутая. Я же говорила - ебанутая...
Помолчала. Покачалась в стороны.
– И что?
Если б Марина Ивановна знала ответ на этот вопрос, её бы здесь не было.
– Не знаю.
Покачались обе взад-вперёд на жёстких табуретках. Поели. Часа в четыре Марина Ивановна засобиралась домой.
– Ты же сама не веришь?- привалилась к косяку входной двери Вера, и в упор пялилась на Марину Ивановну.
Марина Ивановна не стала делать вид, будто не понимает, о чём говорит сестра.
– Не верю. С сегодняшней ночи.
– Тогда зачем?
Марине Ивановне показалось, что её хотят ударить под дых, и стала защищаться.
– А Серёжа? А? Что молчишь? Наш Серёжа - что? Как это с ним могло случиться? С нами. За что? Не молчи, скажи. За что?
– Обычно говорят - за грехи...
– Мне хочется ударить тебя, Вера.
– А я говорю - за грехи.
Они стояли друг против друга и почти с ненавистью смотрели, как больно каждая из них делала другой, и искали, между тем, способ сделать ещё больней.
– Помнишь, Вер, у Толстого,- Марина Ивановна обмякла, и впервые за целый день заулыбалась, что-то хорошее принесла в её душу пришедшая мысль.
– О, Господи! Опять Толстой! Ты опять за Толстого взялась? Да сколько ж можно?! Тридцать лет одно и то же: Толстой, Толстой, Толстой...
– Да, взялась. Не кричи. Голова болит,- Марина Ивановна поморщилась и раздумывала - говорить ли дальше, но пришедшая мысль имела такую грустную сладость, что женщина решилась договорить,- Я дневники вчера читала от нечего делать, ну, перечитывала..Старческие.... Третьего августа он пишет: Чем всё кончится? Тридцатого: Что-то будет? Всё искал выход. А выход-то был рядом - смерть. Умер - и все узлы развязались...
Она жадно смотрела на сестру, ожидая её отклика, ей казалось, что столь гармоничное завершение метаний великого человека могло не тронуть только человека-дерево, человека-железо, человека-мертвеца. Сёстры долго смотрели друг на друга.
– Понимаешь? Смерть! Так просто...Ужасно, что так просто...
– Ну и что ты хочешь, чтоб я сказала?- равнодушно спросила Вера, вздыхая,- Ты же знаешь, я сроду твоих Толстых не читала...Смерть. Выход. Я тут при чём? Твой граф хорошо пожил и помер, а я не знаю, чем завтра детей кормить. Ты лучше это...оставайся, Марин. Переночуй. Телек посмотрим. Сегодня "Голос", финал, там один, ой, такой хорошенький...
Мертвец, о Боже, мертвец, ничем не прошибить. Отвращение пронизало Марину Ивановну с ног до головы и то обыкновенное чувство жалости и стыда на этот раз её не спасло.
– Я пойду,- отвернулась Марина Ивановна, не выдержав.
– У... этого... сын родился позавчера. Прямо первого мая. Везде ж им, сукам, везёт!
Вера не собиралась говорить сестре жестоких слов. Человеком она была не злым, отходчивым, но почему-то именно сейчас и именно эти обыкновенные слова точно кипятком облили Марину Ивановну. Одна сестра с упрёком смотрела на другую, будто спрашивая: Зачем ты меня убиваешь?
Марина Ивановна уткнулась лбом в жалкие тряпки, называемые одеждой, висевшие на вешалке.
– Откуда знаешь?- выдавила она из себя. Как может один человек сделать другому человеку нестерпимо больно, и даже не заметить этого? И так на каждом шагу, на каждом шагу.
– Все знают. Есть такая штука - социальные сети, сестричка.
– Какой ужас...
– Вообще-то это радость.
– Ужас.
С этими словами Марина Ивановна вышла из квартиры сестры, и так и пошла, не обернувшись, не простившись.
В семь вечера она включила мобильный.
В семь ноль пять он зазвонил.
– В десять на то же место приходи.
– Я не приду в десять.
– Это почему ещё?
Марина Ивановна помялась, но сказала правду.
– Я боюсь.
– Не бойся. Если я тебя не убью - никто не убьёт.
И отключился.
Пойти в милицию? А что милиция? Что я там скажу им?
Тоска давила ей сердце. Новая, грозная, ватная, какой она ещё не испытывала в жизни.
Марина Ивановна упала навзничь на кровать и сразу заснула. Даже, если бы её били по щекам, она бы всё равно отключилась. Но почему-то последним краешком сознания она точно знала, что ни за что не проспит. Рельсы под дымящимся паровозиком горели адовым огнём.
5
На этот раз он не закрывал лицо капюшоном. О, видит Бог, лучше бы он прятался, как вчера. Лицом это был мальчик, студент или пэтэушник, но глаза, о Боже, эти глаза. По глазам ему было лет триста. Марина Ивановна заметила, что руки её дрожат, а на спине сделалось как-то липко и нечисто.
Что со мной случилось месяц назад, если я сегодня оказалась здесь? Кто всё это сделал? Это не могла быть я. Не перед людьми, но внутри себя, я всю жизнь кичилась своим здравомыслием, своей холодноватой определённостью. Что же случилось? Почему ноги и руки у меня дрожат, почему я боюсь этого мальчика с глазами мертвеца?
Мысли её прыгали, неслись, толкая друг друга.
Но тут же, словно свежий воздух, её накрыла мысль надежды - ведь ничего ещё не случилось! Любую ошибку можно поправить, надо просто признать, что произошла ошибка.
– Я передумала,- спеша, что забудет такую простую спасительную мысль, выпалила Марина Ивановна.
Чужак чуть шевельнулся, но Марина Ивановна знала каждой клеткой своей запуганной замученной души, что на самом деле он остолбенел. Это едва уловимое шевеление было болью остолбенелости. Удар был такой силы, что человек не успел подготовить к нему своё человеческое мягкое тело, и тело выдало причинённую боль.
Пальцы Марины Ивановны теперь уже скакали без остановки, она отбросила сигарету и больше не курила. Сердце трепыхалось, спину, вместо липкости и нечистоты, обдало жаром, потом холодом, потом она уже ничего не замечала и ничего не соображала.
– Как это?- усмехнулся парень. Он взял себя в руки, но злость, что некто застал его врасплох, и видел его слабость, эта едкая злость грызла его. Слабость возможна во всяком человеке, но только не в нём.
– Передумала,- выдохнула Марина Ивановна, спеша.
– Как это?- громче спросил незнакомец.
– Не знаю.
В один этот миг всё тело её стало спокойным, а мысли ясными. Ни дрожи, ни бешеного сердцебиения. Нос уловил запах воды, а уши урчанье агрегата с другого берега. Всё. Полное и ясное спокойствие спустилось, наконец, на Марину Ивановну. Она выпрямилась на скамейке, вытащила руки из карманов и положила их впереди себя. Всё. Покой.