Чтение онлайн

Какие задачи в этом отношении стоят перед родителями, их партнерами и профессиональными консультантами, будет рассказано дальше. Однако мы уже приобрели некоторое знание, способное придать мужества разводящимся родителям и, прежде всего, профессиональным помощникам: дети, с которыми мы работаем – лично или через родителей, – больше не являются для нас в первую очередь жертвами (своих родителей или ударов судьбы) и помощь им не ограничивается лишь уменьшением урона. Радостный взгляд на множество позитивных возможностей развития, которые все еще существуют для этих детей (несмотря на то что их мир временно «сошел с рельсов»), может вдохновить нас на использование шансов, имеющихся не только несмотря на развод, но, может быть, даже благодаря таковому. В то же время это и большая ответственность. Как мы уже говорили, всё дело в том, что многие проблемы и трудности, заставляющие детей так сильно страдать в будущем, являются результатом не просто развода как такового, а неудачного развода. К сожалению, «неудачный развод» в наших общественных условиях является правилом. А не попытаться ли нам это правило изменить?

Передо мной сидит фрау Т., мать двенадцатилетней Габриэль. Она рассказывает, что ее муж шесть недель назад, по их взаимному соглашению, во время рождественских каникул покинул супружескую квартиру. С этого момента Габриэль ведет себя, «как сумасшедшая»: она отказывается выполнять свои обязанности, она строптива и вспыльчива, не хочет делать уроки, что уже заметили в школе, а кроме того, начала страдать бессонницей. После того как Фрау Т. поведала подробности истории развода, я спросил, как она себе представляет, чем могу я ей помочь? Она посмотрела на меня немного удивленно и ответила: «Ну, вы должны сказать мне, что можно предпринять против всего этого!».

Итак, довольно обычная история! Мы уже говорили о том, что дети реагируют на разлуку родителей страхом, печалью, яростью и чувством вины. Эти психические реакции не обязательно проявляются внешне. Но чаще всего они все же проявляются, а именно в форме различных симптомов – от подавленности до психосоматических явлений, таких как ночное недержание, нарушения сна, пропажа аппетита, вплоть до серьезных аффективных реакций, простирающихся от простого непослушания до приступов ярости [85] . Итак, родители ждут от нас помощи в их борьбе с симптомами. И это понятно: во-первых, симптомы активизируют в них чувство вины, а когда речь идет о собственных детях, чувство это особенно невыносимо; во-вторых, эти симптомы сильно обременяют повседневную жизнь; и в-третьих, родителей, конечно, беспокоит будущее детей, они не знают, куда все это может привести.

Конечно, если исходить из той позиции, что дети обязаны реагировать на развод, то это значит, что мы должны помочь им избавиться от их симптомов. Но мы не можем повернуть события вспять и сделать их переживания как бы не случившимися. Даже если желания родителей, консультирующихся у нас, направлены именно на это. Однако часто родители ждут от нас и другой помощи: во что бы то ни стало освободить ребенка от симптомов, не слишком заботясь о его истинном душевном состоянии. Но этот путь весьма опасен, поскольку таким образом у ребенка может быть отнят единственный способ, которым он может выражать свою боль. Эта опасность особенно велика тогда, когда устранение симптомов производится традиционными методами воспитания – запретами и распоряжениями, уговорами или угрозами, а то и такими спонтанными эмоциональными реакциями родителей, как ярость, насилие или нанесение обид. Все эти меры вызывают у ребенка страх. Ведь он в данный момент, в отличие от других детей, не просто исследует границы удовлетворения своих запросов, сейчас он просто не может по-другому. Вернее сказать, родители такими реакциями лишь усиливают и без того большие страхи ребенка перед одиночеством и его опасения оказаться окончательно покинутым. Ребенок не может решить вести себя по-другому, в своем душевном состоянии он просто не может принимать какие бы то ни было решения. Тогда страхи, заставляющие его приспосабливаться, направляются непосредственно на его чувства, а связанные с чувствами грозные фантазии вытесняются в бессознательное, итак, происходит то, что мы выше назвали посттравматической защитой. Чего можно добиться традиционными воспитательными методами, так это большего или меньшего избавления от симптомов, внешнего успокоения, но у ребенка отнимется таким образом последняя возможность переработки его тяжелых переживаний. А это значит, что у него произойдет закладка фундамента будущего невротического страдания.

Но если мы и не согласны со стремлением родителей к быстрейшему избавлению от симптомов, то это еще не значит, что мы всего лишь утешим их сообщением о том, что проявление ребенком симптомов – явление совершенно нормальное и что так, мол, и должно быть. Конечно, реакции детей на развод неизбежны, но это далеко не значит, что их душевное равновесие восстановится само собой. Наоборот, если мы не поможем родителям в этой ситуации, опасность нарушения развития детей только возрастет.

Когда мы говорим, что не следует бороться с симптомами, это еще не значит, что их следует игнорировать. Дело в том, что симптомы детей являются не только видимым проявлением их нормальных реакций, они являются «языком» ребенка, при помощи которого он выражает свое душевное состояние. Итак, если нам удастся понять этот язык, мы сможем узнать, что именно хочет выразить ребенок. А если мы узнаем, что его угнетает, то мы сможем ему помочь. Методически лучше всего разговор о непосредственных реакциях на развод облечь в форму вопросов. И это будут именно те срочные, жизненно важные вопросы, на которые ребенок бессознательно ожидает ответов. Этих же ответов ищет он и в поведении родителей. От «ответов» будет зависеть, окажутся его опасения опровергнутыми или они усилятся. И от них будет зависеть, сумеет он «переработать» развод или тот останется травмой, которая так или иначе будет сопровождать его всю жизнь.

Вопросы, которые задает ребенок своими реакциями на развод, довольно многочисленны. Так, в его печали почти всегда скрывается вопрос: «Потерял ли я папу навсегда?», «Смогу ли я его видеть, ведь он мне так нужен?!». Печаль может также относиться к собственной персоне: «Почему он любит меня не так сильно, чтобы остаться со мной навсегда?». При этом следует иметь в виду, что дети (не достигшие переходного возраста) переживают разлуку с покинувшим родителем как свой собственный развод с ним. Одна девятилетняя девочка выразилась так: «Я понимаю, что мои родители не хотят больше жить вместе, потому что они постоянно ссорятся. Но почему папа уходит? Он мог бы жить в моей комнате, ведь она достаточно велика для нас обоих!». И девятилетний Саша, чьи родители расстались три года назад, признался мне во время терапии: «Знаешь, папа всегда говорил, что будет любить меня вечно. Но я никак не мог ему по-настоящему поверить, ведь я никогда не покинул бы того человека, которого так люблю». Обычно трехлетний ребенок совершает открытие, что отношения родителей и ребенка – это треугольные отношения, то есть что это не просто отношения родителей к нему, к ребенку, а что между родителями тоже существуют любовные отношения, но, тем не менее, он еще долгое время продолжает верить, что именно он является центром этих отношений. (Эта вера тем сильнее, чем счастливее семья.) Таким образом, развод не только приносит ребенку горькое сведение о том, что любовь тоже может кончиться, он отнимает у него его иллюзию: «Где и как живут родители, это зависит только от отношений между ними обоими, и я не играю в этом никакой роли. Судя по всему, им их собственные отношения намного важнее, чем их (предполагаемая) любовь ко мне». Или если, например, отец бросает семью ради другой женщины: «Он променял меня(!) на другую женщину, которую он и знает-то совсем недавно!».

Можно видеть, как эти вопросы, питающиеся печалью, ведут к другим типичным реакциям на развод: к чувству вины и к чувству неудачника. «Виноват ли я во всем этом?», «Что сделал я не так?», «Был я недостаточно послушен, недостаточно умен, недостаточно хорош?», «Я разочаровал папу (маму)?», «Я не сумел их помирить» и т. д. Этими вопросами задается ребенок. Или вот, например, типичный (магический) эдипов вопрос мальчиков [86] : «Я виноват, потому что я так был влюблен в маму, что тайно желал, чтобы папы больше не было здесь?». Или: «Теперь папа отомстит мне тем, что не захочет ничего обо мне знать, или как-нибудь накажет меня, когда я останусь с ним один?». (Кстати, подобные страхи расплаты, наряду с конфликтами лояльности, являются одной из наиболее частых причин отказа детей от посещений отца.)

Все эти вопросы, мучающие ребенка, направлены на родителей, и в них – как минимум на протяжении определенного времени – заключается надежда, поскольку их следует понимать как требования: «Скажи, скажи мне, что это не так, что мои опасения напрасны! Скажи, что ты меня все еще любишь, что ты не исчезнешь навсегда!», «Скажи, что это не я виноват во всем!» и т. д.

Чувство вины вообще расположено очень близко от ярости. Если я обвиню другого, то таким образом освобожу свою совесть и преодолею нарциссическую обиду. Но если человек, с которым я борюсь, мною любим, например, это мой отец, то своей яростью я, возможно, испорчу с ним отношения. То ли я потеряю свою собственную любовь (вытесню ее), то ли он «не переживет» моей ярости, то есть лишит меня своей любви и окончательно меня покинет. Итак, не лучше ли взять всю вину на себя? Так «дети разводов» постоянно раскачиваются между яростью и чувством собственной вины и несостоятельности. Данные вопросы, относящиеся к агрессивным чувствам, очень похожи на те, которые лежат в основе чувства вины или сопровождают его. Их можно сформулировать так: «Верно ли, что я вам совершенно безразличен?», «Вы, наверное, забыли, что у вас есть ребенок и что вы за него отвечаете?». Может быть, на первый взгляд и покажется странным, что агрессивные чувства или агрессивное поведение лежит в основе желания получить подтверждение любви. Я хочу пояснить это на одном примере. Один мой друг рассказал мне следующую историю.

Он договорился со своей женой провести вместе чудесную субботу. В последнее время оба были очень заняты на работе и мало виделись друг с другом. Они собрались встретиться в три часа (до трех у жены были назначены переговоры), пойти в музей, потом выпить кофе, сходить в кино и в заключение пойти ужинать в ресторан. Незадолго до встречи жена вдруг позвонила, чтобы сказать, что переговоры затягиваются. В шесть часов (когда все музеи уже были закрыты) раздался звонок: переговоры окончились, но один (очень важный) клиент пригласил всех на небольшой коктейль и она никак не может отказаться. Из следующего ее звонка (когда уже начался последний сеанс в кино) он узнал, что из коктейля получился ужин. Когда, наконец, к полуночи жена появилась дома, он кипел от гнева и набросился на нее с упреками и обвинениями. Долг туда, долг сюда, но все должно иметь свои границы, она могла бы вежливо попрощаться и уйти! Или муж для нее ничего не значит? А может быть, ей это даже понравилось? В то время как он ждет ее дома, она развлекается там с другими – наверное, там было предостаточно мужчин?! И так далее.

Итак, подобный прорыв чувств вполне можно понять. Состоял он, собственно, не столько из упреков, сколько из невысказанных вопросов. Можно ли представить себе, чтобы жена ответила мужу так: «Да, дорогой, ты прав. Мне не очень хотелось проводить с тобой эту субботу. Действительно, моя работа и другие мужчины значат для меня гораздо больше!». Муж просто свалился бы с облака! Несмотря на все упреки в адрес жены, он в общем-то не верил в то, что говорил, а скорее ожидал, что она скажет в ответ: «Нет, дорогой, это не так. Все это время я думала только о тебе и проклинала этих клиентов. Но я ничего не могла поделать, не терять же мне мою работу!». Яростные упреки мужа были также наказанием жене за испорченную субботу и за его разочарование. Но прежде всего они имели целью спровоцировать извинение и заверение в любви.