Чтение онлайн

• Наши требования в отношении общей ответственности за воспитание детей тоже не так просто осуществимы. Подобная кооперативность предполагает хотя бы минимум доверия бывших супругов друг другу, но как раз доверие в подавляющем большинстве случаев развода и пострадало больше всего. Дело в том, что в ходе супружеских конфликтов постепенно (а порой и внезапно) амбивалентный образ партнера (то есть образ человека, обладающего как позитивными, так и негативными чертами) в представлении другого изменяется до такой степени, что ему теперь приписываются исключительно лишь отрицательные свойства, в то время как субъект в своих глазах становится персоной абсолютно положительной, более того, своего рода жертвой. Подобные «процессы расщепления» являются результатом не просто болезненных переживаний, причиненных партнером, они становятся бессознательной стратегией, дающей возможность навсегда отказаться от того, кто когда-то был так горячо любим: «С таким человеком ничего не стоит расстаться!». Феномен расщепления вступает в силу и тогда, когда покидают тебя; он помогает преодолеть боль и обиду: «Такой человек мне не нужен, он может спокойно убираться вон! Если бы я только раньше знал(а)...». Однако если один родитель в глазах другого выглядит теперь лишь эгоистичным, безответственным и злым, то, естественно, как можно допустить, чтобы твой любимый ребенок поддерживал отношения с таким человеком! Какая любящая мать доверит ребенка «дьяволу» и какой любящий отец добровольно отдаст любимое дитя «ведьме»? Но это означает, что чаще всего борьба за ребенка кажется родителям просто необходимой, поскольку сознательная ее цель – защитить ребенка от нанесения ему предполагаемого вреда.

• К социальным и материальным трудностям разведенных родителей добавляются трудности душевные. У многих развод превращается в непосредственную травму, поскольку он активизирует изначальные страхи перед разлукой и одиночеством. И в такой ситуации каждому человеку особенно необходима надежная, несомненная любовь хотя бы одного человека. А кто это, если не собственный ребенок? Я хочу сказать, что матери и отцы слишком часто нуждаются в своих детях как в первичных любовных объектах и «злоупотребление ребенком в качестве замены взрослого партнера» дает им возможность выжить психически. Это приводит к изобретению различных стратегий, призванных привязать к себе любовь ребенка. И стратегии эти прежде всего направлены против бывшего супруга, который становится теперь воплощением самой угрозы. Страх перед потерей любви ребенка является самым частым мотивом препятствования матери его отношениям с отцом. Вот почему матери и отцы так часто очерняют друг друга (открыто или в субтильных формах) перед ребенком. Этот же страх нередко становится непосредственным результатом вышеописанных процессов расщепления.

• Дальнейшее следствие этой родительской зависимости от любви ребенка – их ранимость в отношении проявлений детской агрессивности. Поэтому они просто не в состоянии отвечать привязанностью на эту – самую частую и важнейшую – реакцию переживаний ребенка. Более того, они считают, что просто обязаны с нею бороться, и это потому, что агрессивность возбуждает в родителях страх перед потерей любви или напоминает об агрессивности бывшего супруга. Борьба эта либо направляется непосредственно на ребенка (из-за чего конфликты накаляются и страхи ребенка обостряются), либо переносится на бывшего супруга, и вся вина за агрессивные проявления ребенка приписывается целиком ему.

• В этих обвинениях особую роль играет то опасное обстоятельство, что многие родители действительно верят в то, что развод не причинил детям заметной боли; и опасно оно потому, что отнимает у ребенка шансы на оказание ему помощи: ведь помощь оказывают лишь тогда, когда верят, что она действительно необходима. Мотивом же такой веры чаще всего становится чувство вины, которому подвержены родители, и особенно тот из них, по чьей инициативе произошел развод. Сознание того, что ты причинил своему ребенку столь сильную боль, совершенно невыносимо; оно-то и заставляет отрицать реакции детей на развод, объявляя их «глупостями», «отвратительными выходками», «неблагодарностью» или же результатом «дурного влияния» отца. Таким образом часто возникает своего рода «коалиция отрицания». Ребенок чувствует, что родители хотели бы, чтобы развод его не особенно задел, и, если он еще и сам склонен скрывать свои чувства, родители не просто не видят его страданий, – страдания эти действительно остаются невидимыми.

• Родители подвержены и другим переживаниям, которые у нас вызывают гораздо больше уважения, чем это принято в обществе. Ярость на бывшего супруга, порождаемая обидой и разочарованием, становится причиной агрессивных фантазий. Агрессивные импульсы как влечения имеют ту же природу, что и сексуальность, то есть они обязаны себя выразить (иначе против них придется подключить психические механизмы защиты и вытеснения). Поэтому бывает, что какая-то минимальная месть просто необходима хотя бы для того, чтобы суметь смотреть себе в глаза. Но разведенный супруг(а) стал(а) недосягаем(а), поскольку он (она) теперь независим(а). И все же существуют два исключения. Во-первых, он (она) остается ранимым (ранимой) по причине его (ее) любви к ребенку. Итак, агрессивные конфликты в большинстве случаев могут находить выход через отношения с детьми. И во-вторых, финансовая зависимость матери от алиментов часто остается единственным средством власти в руках у отца.

• Вышеописанные процессы расщепления чаще всего проявляются в удовлетворении агрессивных побуждений. Если партнеру приписать только отрицательные качества, то станет намного легче с ним расстаться или меньше переживать, оказавшись оставленным. Тогда борьба против его отношений с ребенком приобретает характер борьбы за справедливость, что позволяет наслаждаться местью без необходимости признаться себе в желании мести, – ведь все делается во имя «блага ребенка». И такие побуждения усиливаются или возрождаются, когда родители вступают в новый союз. Сюда добавляются сложные чувства ревности: матери – по отношению к собственному супругу (если у того складываются особенно хорошие отношения с детьми), но прежде всего – по отношению к новой жене отца; ревность отца по отношению к новому мужу матери и ревность того по отношению к отцу, а также к матери (если у него не очень удачные отношения с детьми). Не говоря уже о ревности детей! Если обратить внимание на психическое состояние родителей в этой ситуации, то можно понять, что большая часть «педагогических ошибок», совершаемых родителями во время развода, включая «эгоизм» и «безответственность», имеет много общего с невротическими симптомами. Их поведение, их взгляды, их суждения по отношению к людям и ситуациям несут свою функцию бессознательной защиты против всевозможных угроз или удовлетворения важных потребностей и побуждений без необходимости в них себе признаться. Здесь речь идет не столько о том, чтобы скрыть их от других, сколько о том, чтобы не признаться самому себе в их существовании. Иными словами, родители поступают так, потому что они просто не могут иначе и их кажущиеся «педагогические ошибки» или «фальшивая оценка ситуации» и тому подобное выполняют важную защитную функцию: мотивы их поведения не имеют права стать сознательными, потому что тогда они неизбежно вызовут страх, стыд, чувство вины или же они будут противоречить (желательному) представлению о себе самом. Если это так, то консультация, ориентированная в первую очередь на (педагогическую) необходимость, то есть нацеленная на Сверх-Я родителей, обязательно останется безрезультатной, поскольку отказ от определенных («педагогически невыгодных») действий неизбежно ведет к потере душевного равновесия.

Для того чтобы сделать нашу консультацию действительно плодотворной, нам необходимо разработать методы, при помощи которых можно было бы помочь родителям освободиться от их проблемных действий. Но как можно сделать это, если мы знаем о том огромном значении, которое имеют данные действия для сохранения душевного равновесия? Иными словами, речь идет об освобождении от функций психической защиты. И если такое освобождение удается, то действия эти теряют свой смысл, то есть для того, чтобы выжить психически, в них нет больше нужды. Тогда становятся возможными те изменения поведения родителей, в которых столь сильно нуждаются дети.

Фрау Г. в последние недели протестует против обычных посещений отца, потому что ее шестилетний сын Бертрам после этих посещений «сам не свой и становится очень агрессивным». И это не только дома, но и в школе. Женщина пришла ко мне, чтобы получить поддержу специалиста в ее борьбе с отцом. Я не сомневался в том, что ее наблюдения в корне своем верны, но ее интерпретация («свидания с отцом не идут ребенку на пользу») была для меня далеко не такой уж само собой разумеющейся.

В ходе консультации выяснилось, как тяжело далось фрау Г. решение о разводе с мужем, который постепенно отдалял от семьи круг своих жизненных интересов. После очередной измены ей удалось так его возненавидеть, что она сумела наконец с ним расстаться.

Одновременно она призналась (мне и самой себе) в том, какое ужасное чувство вины по отношению к ребенку вызвало в ней это решение и как она изо всех сил старалась избавиться от своего мучительного чувства, в чем ей и помогла вера в то, что сын вовсе не страдает из-за развода. С моей помощью матери удалось наконец осознать эти свои чувства. Она поняла, что поведение и самочувствие ее сына было не чем иным, как реакцией на разлуку с отцом, и ее собственная интерпретация (будто ребенок плохо чувствует себя именно с отцом) выполняла функцию, о которой мы говорили выше: она освобождала мать от необходимости признать тот факт, что как раз разлука с отцом и причиняет ребенку невыносимую боль. С того момента, когда она сумела мужественно выносить свое чувство вины, у нее отпала необходимость (в целях преодоления его) утверждать, что посещения отца вредят ребенку. Благодаря освобождению от функции защиты в своей оценке ситуации, она сумела «благоразумно» задуматься о своей позиции и своем поведении, чем и было положено начало пути для благоприятных изменений. Конечно, немалую роль сыграли в этом советы специалиста.

Пример фрау Г. ярко демонстрирует, что именно я имею в виду под «освобождением от функции защиты» в определенных педагогически проблематичных действиях или поведении. Хотя в центре этого процесса и стоит задача сделать сознательными некоторые отраженные (механизмами защиты) стремления и чувства (в данном случае в первую очередь чувство вины, сопровождавшее развод), тем не менее, это еще далеко не психоаналитическая терапия. Для психоаналитика осознание чувства вины или ненависти по отношению к бывшему супругу (реакции на пережитые обиды), а также страха матери, что ребенок может лишить ее за это своей любви, могло быть лишь вводом в дальнейшую работу по распознанию бессознательных влечений женщины. Дело в том, что эти чувства, являясь в общем нормальными реакциями на переживания, в то же время укреплены в бессознательном фрау Г. и связаны с глубинными конфликтами и вытеснениями, уходящими корнями в ее ранее детство, что и наделяет их силой и императивной властью. Эта связь, в свою очередь, «приглашает» к переносам внутренних конфликтов, которым когда-то была подвержена девочка, экзиснеционально целиком зависимая от своих родителей. Но эти глубинные родительские реакции на развод возможно переработать лишь в рамках аналитической терапии.

Итак, в психоаналитически-педагогической консультации, хотя мы и здесь рассчитываем на становление сознательным отраженного (механизмами защиты) содержания, цели наши все же гораздо более скромны, чем цели психоанализа или психоаналитической терапии [108] . Если вопрос касается изменения динамики и экономики [109] центральных внутрипсихических конфликтов, достигающих раннего детства (с целью значительного изменения личности, которое не в последнюю очередь заключается в том, чтобы снизить общее, латентное стремление к переносу детских бед на всевозможные ситуации взрослой жизни), то в психоаналитически-педагогической консультации родителей мы ограничиваемся: