Чтение онлайн

– Он вырос. Пусть попробует содержать семью и о ней заботиться. Тогда, может, дурь быстро выветрится из его головы.

Нет. Отпустить от себя сына она не могла... Тем более, что совсем не видела в девушке пару своему мальчику. Ненависть снова, будто вода у перекрытого шлюза, медленно поднималась в ней, чтобы рвануть через край.

Лидия Андреевна еле дожила до конца рабочего дня, когда она сможет бросить сыну в лицо, что не потерпит, чтобы он превращал дом в бордель. Она не помнит совсем, что она несла, помнит только, что была разбита любимая чашка Андрея и сын покорно подметал разлетевшиеся по комнате осколки… Это потом она обнаружит на его руке синяк и будет украдкой изучать это чернильное пятно, выцветающее в желтизну по краям, и думать: Маша это или она? Она ведь, как ни странно, хорошо помнит нежность складки кожи, закручиваемой ею, словно крышка на пузырьке с корвалолом.

91

То, что мать не хочет принимать того, что у него появилась подруга, мучило Гришу.

В то же время в глубине души он понимал, что Маша – женщина не на всю жизнь. Точно вокруг кусочка отбитой матерью эмали прорастала ржавчина, замутняя «чудное видение». Он всё больше замечал у Марии недостатков. Ему неприятен был сигаретный запах, исходивший от неё, и то, что она небрежно могла стряхнуть пепел на ковёр, потушить окурок о землю в цветочном горшке, выкинуть сигарету в форточку. Будто звонок телефона в опере, резали его слух все те вульгарные и матерные словечки, что его подруга вставляла к месту и не к месту. Ему скучно было слушать, как она начинает пересказывать какой-то пустейший фильм, что он не стал бы смотреть никогда. Ему было обидно, что она совсем не внимает его рассказам об университетских занятиях, а тотчас, как он только начинал что-то такое ей рассказывать из студенческой жизни, словно белка перепрыгивала на другую ветку, сплёвывая ему на голову шелуху от разгрызенных орешков из жизни её подруг.

Они теперь снова встречались только у Маши. И опять он вынужден был каждый раз приплетать библиотеку и поздние занятия. Иногда он спрашивал себя: «А что бы было, знай мать, где он проводит вечера?» И думал, что мать бы ничего не могла с ним поделать. Но были бы опять её психозы, ревность, измучивающая обоих, точно пловцов, пытающихся выплыть к берегу во взбунтовавшемся море.

Он думал о матери, которая выдаёт ему не только рубашки, но и бельё, словно кастелянша в армии или тюрьме, и от которой он вынужден прятать свои кальсоны в рукаве старой болоньевой куртки, висевшей в кладовке, улучив момент, когда она в туалете или говорит по телефону; которая знает о всех его трусах и каждых грязных носках с дыркой на пятке, что тут же оказывается аккуратно заштопанной, как только попала в зону её видимости. Он с ненавистью думал о матери, которая держит его на коротком поводке, что удавкой врезается ему в шею, перекрывая кислород, как только он отбегает от неё на почтительное расстояние.

Временами её опека становилась просто непереносима для него. Он бежал вприпрыжку домой, хотя было ещё только восемь часов вечера, зная, что мать опять будет поджимать губы и разговаривать с ним тоном инспектора по работе с малолетними преступниками. Один раз она ушла к подруге, а он, воспользовавшись моментом, удрал к Маше. Возвращаясь, он издалека увидел, что она подходит к дому. Мать шла медленно, нагружённая сумками. Его она не видела. Гриша, стремглав, проходными дворами, сокращая дорогу, бросился к дому. Прыгая через две ступени, взлетел на третий этаж, судорожно сорвал с себя уличную одежду, скомкав её и запихнув в шкаф, натянул тренировочные штаны с пузырями на коленках – и как ни в чём не бывало трясущимися руками пошёл открывать дверь. Мать ничего не заметила, сунула ему в руки сумки, сказав, что разберёт их сама, и Гриша, теперь пугаясь, что мать услышит, как метрономом бухает сердце в его груди, юркнул к себе в комнату.

В другой раз он увидел маму в троллейбусе. Мать его не заметила, на ближайшей остановке он выскочил из троллейбуса и пересел в маршрутку, надеясь опять вернуться домой до её прихода.

С ней вообще происходило что-то странное. Когда их культмассовый сектор в университете организовал поход в драмтеатр, мать тоже долго кропталась, что ему там делать нечего, театр плохой, а идти домой вечером страшно и опасно.

– Гриша, не ходи! Слышишь меня! – твердила она в который раз. Он мялся и говорил, что посмотрит, может быть, и не пойдёт, но ему будет очень неудобно перед ребятами.

– Ерунда! – восклицала мать тоном, не терпящим возражений.

Так было почти каждый раз, когда он куда-либо собирался: на прогулку ли, в кино ли, в поход ли… Он знал, что может просто хлопнуть дверью и уйти, но каждый раз пытался уговорить мать не переживать. Ему было комфортней жить, если он знал, что она спокойна – и в доме мир, и он старался реже уходить из дома, прослыв среди сокурсников домоседом и некомпанейским.

92

Лидия Андреевна представила себе нагое тело сына рядом с телом этой женщины и на неё опять накатила волна брезгливости. Её мальчик, что недавно пах молоком и наклеивал засушенные цветы в гербарий… Нет, это просто невозможно себе представить… Она вспомнила, как он осунулся и побледнел… Она объясняла это усталостью, стрессом и грузом навалившихся на него проблем, что, как тяжёлый мешок на плече, пригвождали его к земле. Потом обнаружила в его глазах печаль и подумала: я должна бороться за него. Женщин много, они будут приходить и уходить, как времена года, сменяя друг друга, а мать одна.

– Сынуля, что с тобой? – от нежности матери у Гриши, словно у насквозь промоченной адсорбирующей тряпицы, начинали накапливаться под линзами очков солёные капли. Он по-детски шмыгал носом, стараясь втянуть слёзы в себя, но из перекрученного спазмой горла раздавался птичий клёкот. Ему некуда бежать, можно закрыться за дверью от рентгеновского маминого взгляда, но, когда она трогает его лоб, проверяя, не сжигает ли его огонь подхваченной болезни, ему хочется свернуться калачиком под одеялом – и чтобы приносили чай с протёртой живой малиной, сидели бы рядом и гладили по голове, охваченной обручем тупой боли. В зеркале покрасневших от слёз маминых глаз, что она старательно прячет за стёклами нацепленных очков, его притязание на самостоятельность кажется теперь ему непростительным предательством и бессовестностью:

– Мне так грустно.

Нежность её голоса заворачивает в пелёнку – так, чтобы ручки были прижаты по бокам, он лежал, как в коконе, дожидаясь, когда, наконец, очнётся бабочкой, с лёгкостью порхающей с цветка на цветок, чтобы однажды в солнечный день не заметить шёлковую сеть паутины, которую уже не суждено будет разорвать. Бабочка сначала станет трепыхать нежными крыльями, будто в предвкушении свидания, а затем смирится и затихнет, понимая, что размах её крыльев строго дозируется эластичностью чужих, оплётших её, словно когда-то кокон, шёлковых нитей.

93

Теперь с дежурствами через каждые двое суток Гриша дома не ночевал. Лидии Андреевне сначала было трудно привыкнуть к ночной тишине в квартире. Мешали тени, прячущиеся по углам комнаты. Ей всё время чудилось, что выйдет Андрей или Васечка, что её зовут, что звонит телефон. Она вздрагивала и вспоминала, что позвонить ей может теперь только Гриша. Если времени было ещё до двенадцати, она подходила к телефону, набирала номер Гришиного магазина и, услышав родной голос, с облегчением вздыхала:

– Ну, как дела?

– Нормально! Что ты опять не ложишься? Ложись! Я к коллоквиуму готовлюсь…

Лидия Андреевна успокоено вешала трубку и засыпала рваным на лоскутки сном. Сны стали появляться иногда и цветные, но в них ясно присутствовало это ощущение нереальности, содержание снов доносилось до сознания как бы сурдопереводом. Женщина энергично жестикулировала всеми пальцами, и пальцы порхали, как бабочки с цветка на цветок, ни на одном не задерживаясь ни на минуту. Потом Лидия Андреевна внезапно просыпалась, видела в проём окна мутный холодный рассвет, постепенно проявляющий очертания соседних домов, редкие огни в которых, похожие на глаза собаки Баскервилей, множились и постепенно тускнели. Лидия Андреевна нехотя вылезала из-под сбившегося от её ночных метаний одеяла, шаркала в ванную, еле ступая и чувствуя непонятную разламывающую ступни боль, умывалась, пытаясь смыть стоящие перед глазами картины, и спешила позвонить сыну. Иногда она даже будила его своим звонком, но ему всё равно надо было уже вставать. Услышав его недовольный сонный голос, шла на работу.

94

То лето было на редкость щедрым. Не было дней с изнуряющей жарой, солнце светило ровно и ежедневно. Ей даже казалось, что это и не солнце вовсе, а какая-то лампа люминесцентная дневного света. Гриша ехать в деревню с ней не захотел. Устроился в пионерский лагерь вожатым. Теперь им постоянно не хватало денег – и Лидия Андреевна не возражала против этого. Она жила в доме одна. Деревня давно превратилась в дачный посёлок, местные жители почти все перебрались в город, а сюда приезжали только в отпуска. Многие дома вообще были куплены городскими жителями. Те потихоньку отстраивали свои новые дворцы после того, как стёрли с лица земли нагнанными бульдозерами остатки почерневших покосившихся строений, что для неё были родными и привычными с детства.