Чтение онлайн

С тех пор каждый раз, когда я оказываюсь на кладбище «Красная Этна», я нахожу время сходить на могилку Наташи. Бабушка её давно умерла, мать куда-то делась, и лет четырнадцать могилу поддерживал в порядке исключительно я один. Пару лет назад кто-то натыкал в Наташин холмик цветочков. Кто это мог сделать, кроме меня, остается полнейшей загадкой».

Она-то считала, что она в своей жизни уже всех похоронила, что больше в её жизни не будет ям, на краю которой ты стоишь, сжимая мёрзлую землю в кулаке. Этот глухой стук, забивающий дверь в прошлую жизнь, уносящий твоих любимых туда, откуда до поры до времени тебе нет хода.

Лидия Андреевна всё время завидовала верующим. У них встреча (или иллюзия на встречу?) была всегда впереди. Они знали, что ещё всё-всё расскажут своим родным, как они жили тут без них. Твои близкие смотрят на тебя ОТТУДА, поддерживают. Советуют и ведут по жизни. А потом возьмут за руку – и поведут тебя по райскому саду, купающемуся в солнечных лучах. Будешь порхать бабочкой от цветка к цветку, наклоняясь над каждым соцветием и вдыхая новый чарующий аромат, – и в каждом таится загадка и предчувствие волшебства. Под ногами будет мягким ковром пружинить мох – и ты будешь снова радоваться, что вот, наконец, вы все вместе.

Ни в каком сне ей не привиделось, что встреча состоится ещё на этой земле. Самое страшное было то, что эта встреча здесь ей была не нужна. Она не то чтобы распрощалась со своими близкими навеки, нет, напротив, их голоса звучали в её мире каждый день, они были там живыми, и она каждый день разговаривала с ними. Но встретить свою дочь в этом мире, вернее её фантом, нет, к этому Лидия Андреевна совсем не была готова. То, что её дочь побывала в руках сумасшедшего, леденило кровь, временами ей казалось, что она сама скоро окоченеет, превратившись в камень.

Нашла дома одежду Василисы, которую сил не было разобрать до сих пор. Попросила сотрудников ритуальной службы переодеть дочь в родную одежду.

Хоронили девочку прямо из морга. Она никого не звала на эти похороны, понимая, что все люди давно простились с её дочерью и жизнь у них бежит без неё равнодушной равнинной рекой.

Хоронить то, что когда-то было её дочерью, пришли помочь два человека с её работы и Илья.

Звонить Илье она сначала тоже не хотела, а потом передумала. Не потому, что считала, что не может ему не сообщить. Просто не могла удержаться от желания заставить пережить того тот шок, что пережила она.

– Завтра похороны Василисы.

– Что? – спросил Илья и положил трубку.

Она позвонила ещё раз:

– Я не сошла с ума. Завтра похороны. Была эксгумация. Вынос в двенадцать часов из морга на улице Монастырской.

На другом конце провода долго молчали. Лидия Андреевна решила было, что произошло разъединение, но потом глухой голос выговорил:

– Хорошо, приду.

И снова она стояла на краю чёрной ямы, куда должны были опустить родное лицо, больше похожее на восковую мумию. И снова сыпал снег, но снежный покров не был таким глубоким, как в прошлые разы: зима только начиналась – и снег успел лишь припорошить землю. Кое-где из-под снега даже проглядывали жёлтые опавшие листья, напоминающие о том, что мы все однажды вот так же упадём с облюбованной ветки, с которой, казалось, намертво срослись, но которая уже не несёт живительных соков.

Это было так всё странно. Нереально. Её дочь жила в её сердце, и Лидии Андреевне совсем не надо было видеть её мёртвое, обтянутое жёлтой кожей лицо. На кладбище дул сильный ветер. Какая-то ворона прилетела на осину, успевшую вырасти с того дня, как опустили в чёрную яму её дочку, и надсадно каркала, будто безуспешно прочищала горло.

Из могилы вытащили подгнивший гроб, обитый какой-то полуистлевшей половой тряпкой, имеющий пробоину в боку, словно лодка, напоровшаяся на подводное препятствие, и опустили туда новый, как сказали носильщики, очень лёгкий, неестественно лёгкий. Они никогда не опускали такой лёгкости в темноту.

Зачем судьбе было угодно послать ей ещё этого безумного кукольника? Два раза хоронить своего ребёнка? Ощущение было, что это и не её дочь вовсе, а так призрак… Ей казалось, что над живой её дочерью надругались.

По отстранённости и нестираемому с лица страху она поняла, что в жизни Ильи давно нет её дочери. Лидии Андреевне казалось, что он будто хотел уткнуться в мамины колени и зажмуриться от навалившегося прошлого. На мумию почти не смотрел, глядел в нависшее над кладбищем серое небо, напоминающее отражённый весенний снег, впитавший в себя гарь выхлопных труб и заводских котельных. Снег таял, был изъеден дождём и облака казались зеркальным отражением этих осевших сугробов. Жизнь продолжалась, а значит, скоро будет трава, только её дочь теперь так и будет лежать под этой травой, и она Лидия Андреевна всегда будет знать, что она там лежит, как живая, только усохла вся. И ничего не меняется, хотя трава желтеет, сменяется девственным снегом, которому снова предстоит стать похожим на грозовые облака перед тем, как истаять…

Она краем глаза возвратилась к Илье. Та же нескладная подростковая фигура, ссутулившаяся под навалившимся грузом, близорукий взгляд за чёрной оправой очков, которая так не шла к белобрысой его физиономии, серая куртка, больше напоминающая рабочий ватник, и всё та же неизменная красная шапочка с помпоном, головной убор самодеятельного бегуна на длинную дистанцию. Ах, зачем его орбита пресеклась с орбитой её дочери? Не слившимся орбитам суждено пересекаться дважды. Это никому не нужное выматывающее второе прощание, скрещение несовпавших орбит, напоминающее о том, что можно вернуть оболочку, но не остановить время. Безумный кукольник говорил, что хотел сохранить красоту и молодость этих девочек от времени, всё погребающего под камнями и опокой суеты, жаждал удержать мгновение, возвращенье в которое невозможно. Хотел ли безумный кукольник повернуть время вспять, чтобы близкие жили не только в нашей памяти? Бабочка, пойманная на цветке в сачок, высушенная и посаженная на булавку, она ведь среди жёлтых страниц детского альбома тоже радует чей-то взгляд, только взгляд этот не уловит уже никогда трепета её крыльев и не захочется бежать за ней по некошеным буграм, наступая на сосновые шишки и размахивая руками, точно в полёте.

Она почему-то подумала: «А спросить бы кукольника, кем для него была её дочь в той его детской игре со своей системой иерархий и миром, о котором знал лишь этот параноик?»

Чужой костюм – белое платье, напоминающее подвенечное, которое дочка так хотела надеть. Кукла на радиаторе свадебного кортежа, которого никогда не было в жизни кукольника, – может быть, это толкнуло его на его страшное занятие? Или это то одиночество, что заставляло других выть по ночам в подушку, бродить в поисках родной души в толпе по шумной улице, срываться в новые города и страны, а его взяло и швырнуло искать родственную душу там, откуда она уже давно улетела – и теперь надсмехается над ним, поглядывая сверху или подмигивая пластмассовым кукольным глазом? Музыка души, зашитая в груди в музыкальной шкатулке, не понятая и не познанная – а понять её можно только вот так, как кукольник: душа к душе, обмениваясь сновидениями. Лидия Андреевна подумала, что у неё ни разу не возникло вот это желание кукольника: спать рядом с ушедшим дорогим ей человеком, чтобы частичка его души перетекла в тебя – и ты понял то, что боялся осознать и постигнуть: своё Я, переданное твоему ребёнку. «Ты у меня всё отняла…» – вспомнила она свои слова… А может быть, в этом и есть смысл нашей жизни: всё отдать, всё передать, стать сморщенной, как картошка, но с ростками, которым суждено ветвиться молодыми побегами – и снова по кругу?

110

Лидия Андреевна вынырнула из короткого забытья сна, будто скинула тяжёлое одеяло, с которым она закуталась с головой от жёлтого мутного света, растекающегося по комнате желчью из пузыря неумело потрошённой курицы, но режущего глаза так, словно в них надуло песка и пыли, не понимая, сколько она спала: ночь ли пролетела, или она провалилась в спасительный сон на пятнадцать минут. Она только что сидела на даче за столом, накрытым прямо под огромной пенсильванской вишней размером с большое дикое дерево и стволом в обхват женских рук. Вся семья была в сборе. Они ели янтарную дыню, медовый сок которой капал с липких пальцев на клеёнку, собирая ос со всей округи… Осы садились на отрезанные куски дыни, лежащие на тарелке цветком распустившегося лотоса, отгрызали кусочек сладкой патоки, настолько для них огромный, что насекомые еле поднимались в воздух – и тяжело и медленно улетали прочь, забавно переваливаясь с боку на бок своей неуравновешенной добычей. Все сидевшие за столом почему-то знали, что осы их не тронут и спокойно продолжали своё пиршество. Дети смеялись, показывая пальцем на очередную осу, отгрызшую кус, примагнитивший её к столу и не позволяющей ей взлететь. Солнце лилось янтарным вином с нависших над столом зелёных веток, на которых качались каплями крови маленькие кислые вишенки, напоминающие Лидии Андреевне волчьи ягоды. В траве потерянным колокольчиком протяжно звенел кузнечик, но нарушить чувство нахлынувшей невесть откуда гармонии, окутывающей всех, будто дремотой разморённых полуденным июльским солнцем, ему никак не удавалось. Он пиликал и пиликал себе тихонько где-то среди некошеной травы, заглушаемый их весёлыми и счастливыми голосами.

Лидия Андреевна растерянно обвела глазами потолок, увидела, возвращаясь в мутный рассвет холодного ноябрьского утра, скопившуюся паутину с серой засохшей бабочкой, запутавшейся в ней и ставшей похожей на бурый прошлогодний листок. Она хотела поднять руку, чтобы отвести сбившиеся пряди волос, закрывающие глаза частоколом просвистевших дней, но с удивлением обнаружила, что у неё нет руки. Она не могла разогнуть затёкшие пальцы, ставшие совсем похожими на высохшие корни дерева, вылезшие из-под осыпавшейся земли над обрывом, где стояло это дерево. Ей стало страшно. Почва давно ушла у неё из-под ног, но она зачем-то изо всех сил цеплялась за осыпающийся грунт, отодвигая момент, когда придётся деревом рухнуть прямо в своё отражение в равнодушно текущей тёмной воде.