Чтение онлайн

111

Однажды вечером раздался пронзительный звонок в дверь, как трезвон будильника поутру. Лидия Андреевна вздрогнула. К ней теперь почти никто не приходил. Этот звонок, будто сирена, резал тишину, закладывающую ей уши, как при спуске в самолёте… Она пару дней как получила повестку в суд: убийц, наконец, нашли – и ей предстояло пройти последний круг ада, которого она уже не боялась, её оживающие воспоминания и были её геенной, выхватывающей из тьмы и высвечивающей в дикарской пляске пламени полутона и подробности её жизни.

Вскочив с дивана, нехотя сунула ноги в стоптанные тапки и зашаркала к двери. Посмотрела в окуляр глазка, увидела на лестнице незнакомую женщину лет пятидесяти, расплывшуюся, с двойным подбородком, но ухоженную, с аккуратно уложенным перманентом и накрашенную, в зелёном свитере домашней вязки и в линялых джинсах, некрасиво буграми обтягивающих толстые ляжки. Приоткрыла дверь:

– Вам кого?

– Вас, Лидия Андреевна, – дамочка резко распахнула дверь и выросла на пороге. – Извините меня. Я, наверное, не должна была приходить в ваш дом… Я мать мальчика, который был тогда с вашим. Вот посмотрите, – женщина протянула ей фотографию, на которой стоял совершенно домашнего вида юноша, угловатый, худенький, открыто с улыбкой смотрящий в объектив.

Лидия Андреевна никогда его не видела, но он бы не вызвал у неё никакой настороженности. Женщина осторожно захлопнула за собой дверь, выстрелившую со странным звуком осечки:

– Серёжа не виноват в гибели вашего сына. Они дружили. Он не знал, что те двое идут на кражу. Он просто привёл их погреться, так как на улице было холодно. Вашего сына не вернуть, а моего можно ещё спасти. Вы же понимаете, что такое тюрьма… Его же там покалечат и физически, и нравственно. Он не выйдет уже оттуда человеком… Ему учиться надо, профессию получать. А там какая профессия? Вообще уголовником станет! Мы в таком ужасе! Его сломают там. Он у нас такой ранимый. Войдите в наше положение.

– Я в вашем положении оказаться бы не могла. Я в своём, – отрезала Лидия Андреевна, чувствуя, как удушливой волной в ней поднимается ярость, в висках бухает наковальней молот и липкий пот приклеивает водолазку к сгорбленному позвоночнику.

– Я понимаю, что вам сейчас и материально очень тяжело, мы с мужем подумали и решили сделать вам подарок… Если бы вы приняли эти деньги, вы могли бы сделать хороший памятник, куда-нибудь съездить отвлечься, положить их под проценты и жить на это в старости. Только скажите на суде, что вы знали Сергея как хорошего друга сына и Серёжа никак не мог предположить, что события развернутся таким ходом. Гришу не вернуть, но войдите в наше положение как мать, он у нас единственный, его спасать надо, а не убивать… Муж вот даже не пошёл к вам. Сказал, что боится в ваши глаза смотреть, чтобы я уж как-то сама как мать с матерью… – женщина раскрыла сумочку и вытащила из неё увесистый полиэтиленовый пакет, перевязанный розовой ленточкой от конфет советских времён.

Рука её дрожала, как надломанная ветка на ветру, дрожь, похоже, что передалась всему телу, и оно заметно вибрировало, как перегруженная стиральная машина. Подкрашенные губы женщины некрасиво кривились, и видно было, что она прикусывает уголок губ изнутри и вся губа у неё в болячках, неровно закрашенных перламутром…

– Уходите немедленно! Или я вызову соседей и милицию – и вы окажетесь там же, где ваш сын… Убирайтесь, ну! – сорвалась Лидия Андреевна.

Женщина растерянно отступила на шаг назад, опустила руку с пакетом. Лидия Андреевна схватила эту жирную руку в предплечье, чувствуя под шерстью пуловера упругую неподдающуюся плоть, с силой её ущипнула и начала выкручивать складку кожи, словно откручивала заржавевший вентиль. Женщина вскрикнула и вырвала руку.

– Ну, стерва! Убирайся, сволочь! Пока не убила, – подскочила к ней Лидия Андреевна.

Вцепилась в её склеенные лаком волосы и начала мотать их из стороны в сторону, точно хотела оторвать еле висевшую на нитке пуговицу:

– Я тебе сейчас покажу, гадина!

Спёкшимся в камень кулаком заехала даме в грудь, схватила за ворот, выглядывающий из-под свитера рубашки, услышав, как весело, будто горох, поскакали на пол пуговицы. Толкнула эту тушу всей скопившейся в ней ненавистью, пнула в толстый зад, перетянутый расползающимися по швам штанами, и захлопнула дверь, в изнеможении осев кулем на пол прямо под дверью. Привалилась щекой к холодной стене, чувствуя её шершавость, напомнившую ей небритую щёку Андрея. Только щека у того была всегда тёплая… И заплакала. Размазывала слёзы по горевшему лицу, пытаясь его охладить, слизывала слёзы языком с губ, чувствуя их морской вкус. Легла на пол, щекой на линолеум. Линолеум был гладкий и нежный, будто детская кожа. Только опять холодный.

112

Лидия Андреевна сидела в первом ряду напротив скамьи подсудимых. Посмотрела на лица убийц её мальчика. Совсем недавно ещё были дети… Трое молодых людей, совсем не уголовного вида, с серыми землистыми помятыми лицами, похожими на обёрточную бумагу, в которую заворачивают в десятый раз один и тот же уменьшающийся батон колбасы, и воспалёнными красными глазами, будто они долго ныряли и вглядывались в подводную жизнь.

Главному зачинщику было лет тридцать. Это был упитанный крепыш, стоящий на земле широко расставленными ногами. Маленькие кротовьи глазки испуганно бегали по залу, точно метались в поисках чёрного туннеля, в который можно было спрятаться от дневного света. Другой убийца казался совсем мальчиком, тщедушным и сутулым, с цыплячьей шеей, вылезавшей из ворота майки, будто подснежник из зелёного ворота чашелистика; с сальными слипшимися прядями волос, словно смоченными водой и расчёсанными редкой расчёской; с рябым лицом со следами воспалившихся угрей, похожих на незрелые ягоды калины; с мясистыми губами, складывающимися в нервно подрагивающую складку. Он был весь будто на шарнирах, не мог устоять на месте ни минуты, болтался, словно пугало, раскачиваемое ветром. Третий выглядел совершенно непримечательно: серая мышь, мимо которой проходишь в толпе, не замечая её и не запоминая. Лицо его немного смахивало на мордочку хорька. Те же ровные острые мелкие зубки и мечущийся взгляд. Щёки у этого хорька, единственного из троих, горели лихорадочным румянцем, похожим на чахоточный. Одеты все трое были в майки, щедро расписанные какими-то рожами. Первый был в красной, второй – в чёрной, напомнившей Лидии Андреевне пиратский наряд, третий – в серой, наподобие толстовки.

Она видела и бескровные заплаканные лица их матерей, что теперь больше всего на свете боялись лишиться своих детей, не понимая, что давно уже потеряли их: они незаметно для своих родителей перестали быть людьми, и их стоило бояться даже им, собственным матерям. Она ужаснулась, как так можно хотеть, чтобы такие дети оставались рядом с ними. Это же просто страшно! Вынашивать, дрожа за каждое своё резкое движение, рожать в муках, не досыпать ночей, баюкая орущее дитя, умиляться первому сказанному и прочитанному по слогам слову, растить с уверенностью в своей обеспеченной заботой старости, а потом обнаружить рядом с собой волчонка-оборотня. И продолжать делать всё, чтобы удержать своё чадо при себе, не пугаясь того, что оно утянет за собой в пропасть…

Зачинщик отвечал на вопросы судьи бесстрастным голосом электронного диктора, читающего не понимаемый им текст, без выражения его смысла и интонации. Второй подсудимый, мать которого она уже видела у себя, нервничал и всё время запинался, будто прокручивали исцарапанный где-то диск. Его пальцы всё время делали неопределённые танцующие движения, точно играли на каком-то невидимом струнном инструменте. Этот в своих показаниях путался и всё время через плечо озирался на старшего. Третий мычал, выдавливал из себя утробные звуки, напоминающие что-то похожее на «угу» или «неа» и смотрел на мать, ещё очень молодую, коротко стриженную женщину в джинсах, размалёванную и наманикюренную, на вид смахивающую на подростка, ободряюще ему кивающую после каждого его мычания. Лидия Андреевна узнала потом, что муж и отец мычащего ушёл из семьи и завербовался на север, как только узнал про сына. На суде его не было, и знать ничего о своём поскрёбыше он не желал.

Лидия Андреевна плохо понимала, что говорили подсудимые. Сидела, как в тумане, смотрела на судью и думала, что тот чем-то напоминает ей Фёдора. Она не заметила, когда облик судьи ушёл за спину образа Фёдора. Фёдор стоял и смотрел на неё. И вот она уже парила где-то далеко, там, где она была молодой и вся жизнь лежала, как макет игрушечного городка на ладони. На мгновение ей показалась, что она даже заснула. Была ли это защитная реакция организма от всех свалившихся на неё стрессов? То ли у неё резко упало давление? То ли фантазия увела её прочь по петляющей тропке средь густого леса случившегося, то ли она на самом деле заснула, будто провалилась в прорубь, путешествуя по тонкому льду своих воспоминаний? Белая кромка утрамбованного снега, под которым – лёд. Кровь змейкой стекала с порезанной об острый край ладони и не думала сворачиваться. Вода обожгла, оглушила, она пыталась ухватиться за кромку льда, но руки соскальзывали с накатанной поверхности, лёд крошился, вот обломился его кусок – и остался в руке, она отчаянно болтала ногами, уже почти не ощущая их. Попыталась снова опереться о край проруби, но почувствовала обжигающую боль в ладони и увидела, как по белоснежной кромке расцветают ягоды рябины, просыпанные на снег с раскачавшихся от ветра веток. Глубина была где-то далеко, а лица в зале сливались теперь в одно сплошное размытое месиво, похожее на кашу под ногами по весенней распутице.