Бег по вертикали
Шрифт:
«Я тебя убью, Рэнсом. Я тебя убью и вымою руки в твоей крови».
— Папа, ты должен выслушать. Агент Рэнсом все мне рассказал. Он показал мне документы, па.
Что там еще за ужасная ложь?
— Это уже случалось с другими людьми, па. Ты не единственный. Тебе было всего двадцать — двадцать пять. Они давали тебе Препараты. Во Вьетнаме, па, еще до моего рождения они давали тебе препараты.
«Я тебя зарежу, Рэнсом. Я тебя сожгу. Рэнсом, Рэнсом, тварь ты этакая, не будет предела тем мучениям, которым я тебя подвергну».
— Это был эксперимент, па. Они не знали, что из этого выйдет. Но оказалось, что у этого препарата долгосрочный эффект, папа. Даже после стольких лет у людей случаются срывы. Они начинают сходить с ума, па. Хотя прошло уже столько времени. Военные пытаются замолчать это. Они пытаются собрать в одном месте всех, кому давали эту гадость. Они говорят, что могут это лечить. Они говорят…
«Что? Что они говорят? Должно быть что-то еще хуже. Что-то такое, что, как надеется Рэнсом, заставит меня сорваться».
— …папа, они говорят, что препарат воздействует на генетику. Они говорят, что им придется обследовать и меня тоже. Они говорят, что, возможно, именно поэтому мама… именно поэтому у мамы были все эти проблемы.
Энжела. Возлюбленная студенческих лет. Жена. Единственный сын. Два выкидыша. Продолжительная депрессия. Пристрастие к спиртному. Развод. Затем курс лечения у психолога, повторный брак, две чудесные дочки и счастливая жизнь с другим мужчиной.
— Папа, тебе мерещится всякое, но это не твоя вина. Это тот препарат, па. Эта дрянь все годы сидела в твоем организме. Они показали мне документы. И документы других людей тоже. Это случалось и до тебя. Что-то происходит с твоим телом, когда ты приближаешься к пятидесятилетию. Препарат пробуждается. Тебе начинает мерещиться, что тебя преследуют, на тебя набрасываются с ножами и пистолетами. Ты начинаешь верить, что все вокруг против тебя. Потому ты нападаешь на них, пока они не напали на тебя. Ты пытаешься нападать на всех. Это проблема с сознанием, па, но они говорят, что могут это вылечить. Если ты придешь к ним, они смогут это вылечить. Если же нет, то тебе станет хуже. И скоро, па, очень скоро. Пожалуйста, позволь им вылечить тебя. Этот препарат заставляет тебя видеть того, чего нет. Он заставляет тебя желать причинять вред людям. Папа, ради бога, позволь агенту Рэнсому помочь тебе. Он здесь ради этого, па. Он твой друг. Он пришел, чтобы помочь.
Тяжесть пистолета в руке была приятной. Скос рукояти успокаивал. Дейв погладил спусковой крючок. Тот двигался плавно. Дейв провел большим пальцем по предохранителю и переключил пистолет с полуавтоматического режима на автоматический. С каждой секундой он чувствовал себя все лучше.
— Разве ты не чувствуешь гнева, па? Разве ты не чувствуешь, что ты совершенно вне себя от гнева?
Прямо в точку, черт побери.
3
Он хотел убивать, убивать и убивать.
«В конечном итоге, джентльмены, намного полезнее уничтожить дух врага, чем уничтожить его тело».
Он не мог дождаться того мгновения, когда начнет стрелять.
«Так говорил старина профессор Роберт-зовите-меня-Робом».
Он был на третьем этаже.
«А еще он говорил: "Сделайте это — и все остальные задачи станут намного проще"». Он шел сквозь багровый туман.
«Именно этого, приятель, и хочет Рэнсом».
Туман начал рассеиваться.
«Ты еще поднеси ему себя на блюдечке с голубой каемочкой».
Вскоре все озарил свет предельной ясности.
«О господи! Ты что, не понимаешь, что он с тобой делает?»
Дейв вынул из пистолета обойму и проверил ее. Полная.
«Рэнсом солгал твоей жене, он солгал твоему сыну и солгал тебе. Это приманка! Ловушка!»
Дейв загнал обойму обратно, передернул затвор и отправил патрон в ствол. Этих людей и убивать приятно.
«Ты идешь прямиком в ловушку! Тебя там ждут!»
Дейв и хотел, чтобы они его ждали. Он об этом жадно мечтал.
«Враг, выведенный из себя, — это чрезвычайно уязвимый враг. Того, кто деморализован, легче всего победить, а того, кто сломлен, легче всего уничтожить. Это же первый принцип психологической войны, первая заповедь нашей почтенной профессии».
«Нашей почтенной профессии? И чья же это почтенная профессия? Рэнсома? Мамбы Джека? Сержанта Маллинса? Моя?»
Дейв крепко сжимал в руке рукоять пистолета. Руке — ять была металлической, серо-стальной, холодной.
«Холод. Сосредоточься на холоде. Не думай ни о чем другом. Только о холоде».
Дейв остановился. Он заставил себя стоять абсолютно неподвижно.
«Отлично. Теперь дыши. Медленно и глубоко».
Дейв заставил себя вдохнуть как можно глубже, до боли. И удерживал дыхание до тех пор, пока перед глазами не заплясали точки, а потом медленно выпустил воздух. И стер пот со лба подолом рубашки.
«Вот так-то лучше, приятель».
Дейв вытянул правую руку вперед. Рука дрожала.
«В том-то и суть. Люди, у которых дрожат руки, — не лучшие на свете стрелки».
Он чуть не попался. Рэнсом едва не заполучил его.
«"Тот, кто побеждает своих врагов хитростью, достоин похвалы не менее того, кто побеждает их силой". Так сказал Макиавелли. Помнишь? Помнишь, как профессор Роб его все время цитировал?»
Дейв поставил пистолет на предохранитель и перевел его обратно в полуавтоматический режим. Он попытался засунуть пистолет за пояс. Это удалось ему с третьей попытки.
«Он сделает это снова. Он пойдет на что угодно, лишь бы выбить тебя из колеи».
У Дейва подогнулись колени. Он рухнул без сил на лестницу и сидел на ступеньках, дрожа и не шевелясь, пока владевшая им ярость не угасла.
Этот шаг должен был стать лучшим попаданием Рэнсома. Рэнсом просто не смог бы придумать ничего более мерзкого и вероломного, чем позвонить Марку и убедить того попытаться заманить собственного отца в смертельную ловушку, солгав ему…
«А ты уверен, что это ложь?»
Нет, Дейв не был уверен. В том-то и ужас. Кто-то — кто-нибудь из его собственных людей — действительно мог давать ему какой-то экспериментальный препарат. Это был бы далеко не первый раз, когда спецслужбы проворачивали подобный трюк. Как минимум одному бедолаге, работавшему на ЦРУ, тайком скормили дозу ЛСД, и тот в результате покончил с собой. Лишь через двадцать пять лет агентство признало этот факт и с ворчанием выплатило компенсацию родственникам несчастного.
Были и другие прецеденты. В пятидесятых военные тайно распылили в небе над Сан-Франциско болезнетворных микробов, Serratia marcescens. Десять лет спустя группа работающих под прикрытием военных исследователей наполнила стеклянные колбы микробами, переработанными при помощи современных методов, поразбивала их в нью-йоркской подземке, а потом следила за распространением свирепого насморка. Примерно в то же самое время в Юте произошел массовый падеж овец из-за утечки точно не классифицированного вещества из секретной лаборатории. Время от времени пробегали слухи о биологах, иммунологах и специалистах по генной инженерии, проявляющих нездоровый интерес к результатам экспериментов, которые проводились в концлагерях в странах Оси во время Второй мировой. Были также обитатели американских тюрем, которым вводили культуры болезнетворных вирусов, неиспытанные медикаменты и — самый печально известный случай — бледную спирохету. Добавьте к этому чудовищные испытания радиоактивных веществ, которые армия проводила на своих же военнослужащих, — и вы легко поверите, что какой-нибудь специалист по грязным трюкам мог счесть оправданным скормить препарат, воздействующий на сознание, нескольким своим коллегам.
Спецслужбы всегда руководствовались собственными законами и были более чем склонны ставить непродуманные эксперименты равно и на солдатах, и на мирных жителях. Ведь, в конце концов, это делалось исходя из высших интересов американской национальной безопасности — а значит, было жизненно необходимым, в особенности если верить — а все верили, — что Советы делают то же самое. Если в процессе пострадают несколько лабораторных крыс, отбывающих срок заключенных или парней в военной форме — что ж, это ведь не чрезмерно высокая цена за гарантию сохранения демократии. Вы согласны? И действительно, когда в семидесятых следователи Сената впервые узнали о подобных операциях и в ужасе подняли крик, немалое количество тех, кто нес ответственность за эти деяния, были глубоко возмущены. «Из-за чего весь этот вой? Мы всего лишь делали работу, за которую вы нам платили. Не смейте нас обвинять — мы хорошие парни!»