Чтение онлайн

Орденоносцы закивали.

— Я возражаю! — глыбой поднялся Бовин. — Товарищ первый секретарь! Мы не в Генштаб пришли — в партийный дом! Давайте говорить по существу.

— Давайте. — Первый секретарь покосился на характеристику. — Товарищ Андерсон, а вас мы не задерживаем.

Дверью заткнув шум голосов, Александр оказался в коридоре. Лицом к очереди.

У него спросили что-то, он не понял.

— Оформляетесь куда? Если, конечно, не секрет.

— Венгрия.

— И такие страсти?! Что ж с нами будет? Нам же в ФРГ…

Александр заложил руки за спину и вдавился в стену ладонями. Взрослых людей тут лихорадило, как перед приемным экзаменом в университет; фальшивая бодрость, потирание рук, обтирание ладоней о брюки, боязливая оглядка, завистливая вскидчивость: неужели этот сдал? Абитуриенты, да и только. С той разницей, что вместо школьных учебников потные руки теребят брошюры массовых изданий «Политиздата» и массируют трубочки проштудированной «Правды»; то одна, то другой вдруг отскакивает и, самоуединяясь в сумрачности коридора, принимается листать-листать-листать проработанные с карандашом странички: такому из группы непременно говорит: «Перед смертью не надышишься!» — как бы в шутку, но наглядно при этом беспокойство за себя, за недоученное политическое знание, которое вот этот беззастенчивый доглядчик в сей момент, быть может, восполняет, в результате чего — кто знает? — именно он наверняка и сдаст… Тревога охватывает группу, и вот уже кто-то подает слегка смущенный голос: все-таки надо глянуть, а то фамилия, понимаете, выскочила — ну, этого самого, который у них там в Сан-Марино Генеральный секретарь… еще две женщины, расплющившись о стену, ожесточенно спорят вот на этом фоне, как в смысле ударения будет правильней: развитый или развитой? Эти не в Сан-Марино, но Александр уже знал, что даже в соцстрану политэкзамен не формальность. Бовин возник, как из бани:

— Считай, Хунгария в кармане!

— Подпишут?

— Первый мне пообещал. Чего-то он решил, что ты еврей. Но я разубедил. Поднявшись на высоты, которые и Геббельсу не снились. А ветеран тот, кстати, был не против лично тебя. Просто Будапешт у него незаживающая рана. В Сорок Пятом брал его большою кровью, но живым вернулся. А через одиннадцать лет там у него сын-танкист сгорел. В огне восстания. Вот так, мой дорогой. С тебя бидончик пива. Жар демагогии залить…

В заведении по соседству с райкомом оказалось «Двойное золотое».

— О, как их ненавижу! — простонал Бовин после первого стакана, выпитого залпом. — В 56-м вот эти же меня из университета вышибли в большую жизнь. С волчьим билетом!

— Что, за Венгрию?

— Я не рассказывал? Спроси при случае, в деталях расскажу… Нет, за Дудинцева Володю. Эх, дорогой: жизнь коротка, конфликт же с обществом извечен. Знаешь? Не хлебом, конечно же, единым, но вступай-ка ты в КПСС. А? Серьезно говорю. Быть беспартийным некрасиво. Не поднимает ввысь с колен. Незрело. Инфантильно.

— А что есть зрелость?

— Компромисс! Включение в систему. Еще Гегель говорил. Надеюсь, Гегель для тебя авторитет?

«Все сущее — разумно? — подумал Александр. — Ебал я Гегеля».

— Авторитет Кьеркегор.

— Тут я не Копенгаген. Не знаю… — Бовин выдул еще стакан. — Не ебал! А знаю, что эпоха франтирёров [101] еще до Гегеля прошла — с немецкими романтиками. Постфактум говорю тебе: лишь присоединившись, и только так, ты обретешь свободу. А там вперед и вверх — и ты недосягаем! И вся система работает на тебя. Один немалый человек, оч-чень, поверь, влиятельный, мне говорил недавно: кризис жанра у нас сейчас такой, что интеллектуальный молодой мужик наверх пойдет немедленно. Свечой! Ни бойся, не мутируешься, посмотри на меня: собой останешься… но как вокруг все упростится! И больше не придется стоять Кьеркегору перед тарантулами вроде этих… И цели подрывные, если есть у тебя на уме, осуществить единственно возможно изнутри. Вступай, вступай, Киркегард [102] ! Партийный мой наказ. С утра летишь?

— С утра.

— Тогда усугублять не будем — нет? Или возьмем грамм триста к «Двойному золотому»?

В аэропорту «Домодедово» самолет сел вместе с солнцем — на закате.

В Москве весна была еще в начале.

На стоянке такси возникло чувство, что выпал из машины времени. Прямо из эпохи феодализма на асфальт в раздавленных окурках. Ехать было через весь город. У дома высадился, когда уже светились фонари, витрины и анемично трепетала вывеска напротив: «Диета». В исписанной кабине лифта поднялся на седьмой этаж. Дома никого. Нашаривая в сумке ключ, он отдернул руку, наколовшись. Иглы дикобраза. Сувенирчик…

В квартире было гулко.

Холодильник озарился пустотой — если не считать записки на верхней решетке:

Вот так. Но это, впрочем, уже другой роман…

Трижды воткнув указательный палец в пластмассовую оправу с мокрой губкой, служащий райкома КПСС полистал кипу.

— Вашей нет.

— Как нет?

— Отсутствует.

— Может быть, в другой папке?

— Другой нет. Все подписанные характеристики здесь.

Бантиком завязал грязноватые тесемки, задвинул папку в несгораемый шкаф и лязгнул дверцей.

— Но где же моя?

— Понятия не имею. Может, затерялась.

— Что значит затерялась?.. — Под взглядом служащего Александр восстановил дыхание и даже усмехнулся. — У вас — и затерялась?

— Бывает и у нас.

— Что же мне теперь делать?

— Не знаю. Восстанавливать придется.

— Но это месяцы?

— Не думаю. Отъезд у вас когда?

— Завтра отъезд.

— Завтра?

— Да!

— Тогда, конечно. Вряд ли…

— А первый секретарь… — сказал Александр. — К нему можно на прием?

— К Вырубову? Почему же нельзя? Только сегодня он вне сферы досягаемости. Завтра с утра звоните, запишу вас на прием. Телефон наш знаете?

Сжимая в кулаке бумажку с телефоном, Александр вышел в коридоры власти. Дверью он не хлопнул: против этой формы протеста коммунисты были защищены дверной обивкой — толстой и тугой. Спустился невесомо по лестнице.

Стены фойе из толстого стекла, и в этой пустоте неторопливо кружит, взяв руки за спину, как зэк, сотрудник МВД, приостанавливаясь для осмотра входящих-выходящих. Машинально симулируя походкой благонамеренность, Александр пересек фойе, потянул стекло двери на себя, вышел под бетонный козырек, и спустился на озаренный апрельским солнцем двор.

Три месяца его жизни — да, с февраля, когда оформление пошло всерьез, — были связаны с этим особо плоско заасфальтированным пространством, ограниченным стеной соседнего райкома ВЛКСМ — глухой, из почернелого кирпича и с железной лестницей. Как менее престижное, здание комсомола от старости осело так, что первый этаж превратился в полуподвальный, окна которого выходят теперь в сцементированные ямы с решетками и мусором на дне.

Венгрия грез! Что ж. Можно бы и отказаться…

Если б дело было только в воздушном замке. Но ведь сейчас все изменилось. Раньше он просто жил под этим небом — без претензий на выезд. И как к нему относится система — ни он не ведал, ни другие. Рванувшись за границу, сам же систему и спровоцировал — на отношение к себе. Характеристика! Только по форме путевка на выезд, а на деле свидетельство благонадежности. Вот, в чем партийный дом ему отказывает. «Политически выдержан, морально устойчив» — подписывали люди. И если после этого не выпускают за пределы, как жить отныне в них? С приобретенной собственными же усилиями репутацией «невыездного» — даже в соцстрану?