Чтение онлайн

— Какие на хер «спатаньки»? Когда Рублев мой козлует в данный момент по Новому Арбату! а не то, подлюга, уже везет в мой дом на наших «Жигулях»…

— А у меня, — сказала О***, — на заднем плане никого.

— А хоть и на переднем! Равнозначно! Как я себе представлю, — взяла Аглая себя за горло, — так прямо душит кто!

— Все время мне казалось, что вы замужем, — заметил Хаустов, и О*** подняла голову:

— А у вас тоже несвободный вид.

— Всех душит, — говорил Комиссаров, разливая мимо. — Но делать глупостей не станем. Останемся людьми.

И бескрайними путями — степями, полями Все глядят вослед за нами Родные глаза…

Последний тост — за верность!

— А хорошо поет, садист… Ритуля, не находишь? Меня так лично достает.

— Что есть «свобода»? — сказал Хаустов. — Есть радио такое — глушат его. А кроме, Маргарита, один лишь Долг…

Комиссаров выпил и поднялся. Ополоснул стакан и поставил на стекло под зеркалом — вверх дном.

— Девчата, всё!

— Уже? Еще б попел, раз голос прорезался.

— Пора! День предстоит насыщенный.

— Если бы ночь…

— А ночью надо спать. Приятных сновидений!

— О толстом и горячем можно?

— Ну, эта сфера вне партийного контроля. Вы как, ребята?

— Беспартийных-то хоть не тревожь…

Александр вознесся, оставляя стаканом на коврике между кроватями. Морщась, Хаустов допил. Избегая невыразимых женских глаз, они сказали «спокойной ночи» и вышли в коридор, освещенный с подобающей отелю расточительностью.

Хаустов свернул на лестницу, бросив через плечо:

— Идем на воздухе провентилируем.

Комиссаров обернулся:

— Оргдела…

За лестницей на левой стене был занавес. Он свисал из-под самого потолка до ковровой дорожки — тяжелыми складками. Александр дошел до края, взялся за плюш, отвел и заглянул. Не увидев ничего, кроме провала в черноту, он ощутил себя заброшенным — как за кулисы жизни. Что подтверждали из глубоких ниш немые двери. Вместе с коридором он свернул и задержался у одной — с изящно выписанной цифрой «23».

Ни звука. Щель слева была узкой. Щеки небрито скользнули по сходящимся лакированным граням. Из номера ничем не пахло. Жаль, что не пес. К тому же, сигареты притупили.

Раздался шум, и он отпрянул.

Шагая ковровой дорожкой, он увидел в перспективе, как из лучшего номера на этаже — большой «сюиты» — выталкивают женщину сорока пяти лет. Она была голая и упиралась. Груди большие и вразлет. Живот был зашнурован в корсет с кружевами, под линией которых на фоне свежевыбритого лобка болтались перекрученные подвязки. Увидев Александра, она бросилась обратно в номер и нарвалась там на удар, который развернул ее и отшвырнул через всю ковровую дорожку на стену. Входя в свою темноту, он успел заметить, как вылетел и опустился на женщину газовый пеньюар, отороченный кроваво-красным пухом.

Свесив руки, Александр сидел на кровати. Не зажигая сигареты, припаявшейся к верхней губе. Потом снял трубку.

— Игэн? [108] — отреагировал бессонный Кошут.

— Number twenty-three, please [109] .

— Just a moment, sir [110] .

После паузы включилась Иби. Нет, она еще не спит. А что делает?

— Лежу в постели. — Смех. — С Александром Андерсом на животе…

— И как?

— Еще не кончила. Но предпочла бы с автором.

А он что делает?

— Он ужасом объят.

— Каким?

Он усмехнулся:

— Экзистенциальным. Сегедским…

— А где сосед?

— Работает. Сейчас придет.

— А ужас почему?

— Не знаю. — Он открыл ее зажигалку, крутнул колесико и прикурил. Увидел нечто…

— Что?

— А выйди в коридор и загляни за занавес.

— Сейчас. Не покидай меня…

Трубка упала в постель. Усмехаясь на галлицизм в устах венгерки, на это возбуждение, на легкий ее подъем, он затягивался сигаретой и слушал паузу ее отсутствия. Через три минуты услышал дверь, брякнувший в ней ключ, босые ноги — и трубка подскочила на простыне.

— Темно, как в жопе. Что ты там мог увидеть?

— В том-то и дело… Ничего.

— Просто банкетный зал, и выключили свет. Ты пьяный?

— Еще как.

— А хочешь, сделаем любовь по телефону?

— Сосед идет. Сделай за меня.

— О’кей!

Комиссаров вошел с осуждающим видом:

— Приличная девушка, а скачет, как ведьма!.. Переводчица наша! Сиганула по коридору в чем мать родила.

Сел напротив и стал выкладывать на тумбочку какой-то западный медикамент — вздутые пакетики из фольги.

— Шибаев, — донес Александр, — Нинель Ивановну при мне обидел.

— То есть?

— В морду дал.

— Уже? — удивился Комиссаров. — Вероятно, отказала против естества. Пустое! Забудь. Смотри, чем Хаустов нас отоварил. Мэйд ин Франс! Корешок ему привез, агент. «Жель» называется. Боль как рукой снимает. А если перед выпивкой, то без последствий вообще.

— У агента тоже язва?

— Не исключено. А Хаустов, бедняга, тот на грани прободения.

— Пьет много.

— Не в этом дело. Жену он очень любит.

— Рак у нее?

— Нет. Пятая графа. Такая, понимаешь ли, сверхчеловеческая альтернатива: или — или. Бросить сумел. Но разлюбить не смог.

Комиссаров надорвал пакетик и выдавил белую массу в стакан с водой. Размешал зубной щеткой и, морщась, принял. Лег и, наверное, закрыл глаза под зеркальными стеклами очков.

Александр вышел на балкон, обнесенный пузато выгнутой решеткой с каким-то гербом. Почувствовал он себя, как на пароходе в ночном океане. Отель сиял, а город экономил на электричестве. Посреди площади чернел огромный сквер. Направо в улице белелась погашенная реклама американского фильма с Джейн Фонда. Лет десять, даже шесть назад пробравший его озноб весны он принял бы за предвестие счастья.

Он вернулся в номер, снял трубку.

— Иген?

Он положил.

— Родина телефона, а не работает.

— А ты кому хотел, жене?

— Да никому.

Комиссаров помолчал. — Разве венгры телефон изобрели?

— Венгры.

Александр снял халат и лег. Простыня была прохладной и плотной, и гладкой, а вокруг над ним вились амуры.

— Завтра снова с ними пить, — сказал Комиссаров. — Конечно. Знать не можешь доли своей. Но доехать бы без прободения до Москвы… А там в больницу. У нас отличная больница, знаешь? Конечно, не Кремлевка, но палаты на одного. Возьму с собой «Историю России» Соловьева и отключусь на месяц… Эх-х! Добраться бы! — и щелкнул выключателем.