Чтение онлайн

Двинулись вглубь коридора. Задержались по пути у широко распахнутой двери: не сюда ли? Странное зрелище открылось им.

Саша заглянул в душную, битком набитую аудиторию, размером с небольшой кинозал. Дов шепнул: "Не сюда!" Но тоже, вслед за Сашей, протолкнулся и замер у стены, точно прилип к ней.

У первого ряда - целый подлесок из костылей и палок. Возле него теснятся инвалиды и старики. Безногий в кожаной кепке и проволочных очках, сидевший у дверей, ткнул большим пальцем куда-то за спину, мол, проходите, места есть. Подле него, на инвалидном кресле с большими колесами, полулежала пожилая женщина, завернутая в пуховый платок. Всхлипывала. Тут же - высохшая древняя старуха в халате и самодельных домашних туфлях. За старухами женщины помоложе, с детьми на коленях. Одна из них, чуть прикрывшись, кормит ребенка грудью. Дети бегают, ползают также между рядами. Их не окликают, видно, не до них. К стенам прислонены большие, на палках, плакаты, написанные неумело, скачущими буквами: "ПРИМИ НАРОД СВОЙ, ИЗРАИЛЬ!", "ТРЕБУЕМ..."

Чего они требуют, безногие инвалиды, старухи, многодетные матери? Речь держит сухой молодцеватый старик с военной выправкой. Его красная морщинистая шея напряженно вытянута, блестит от пота. Старик убеждает не поддаваться панике: еще не все потеряно!
– Кто этот воинственный человек? спросил Дов шопотом. Ответили: Курт Розенберг. Только тут стало ясно, в чем дело. Жителей Центра выселяют. Газеты протестуют, а чиновники Сохнута свое дело делают. Сегодня в пять вечера явится полиция. Это митинг протеста.

У протестантов лица скорбные, злые. Понимают, протестуй -не протестуй, из дома выкинут.

Саша глядел на костыли, на безногого, на старух в инвалидных креслах. Спросил Дова чуть слышно: - Меня вселяют на их места, что ли? А их прочь!...
– И встряхнул головой: и я тут не останусь.

– Сашок, не гони картину, - бросил Дов.
– разберемся. Когда Курт Розенберг закончил речь и встал у стенки, Дов пробился к нему, назвал себя, попросил объяснить, что происходит?

И показать ему психодоктора и журналиста из "Литературки", их, вроде, тоже выселяют?

Курт предложил выйти в коридор, чтоб не мешать ораторам. Или, если хотят, подняться к нему.

Пока ждали лифта, Курт рассказал, что им грозили выселением месяц назад. Они написали коллективные письма премьер-министру Шамиру и еще в десять мест. Ни одного ответа. Не нужны они Израилю. Ни молодые, ни старые... У кого была хоть копейка, подались в сохнутовские гостиницы. Тоже не сахар, но все же крыша.

– ... Остальные тут. Видели. У меня завтра день рождения. Как раз семьдесят. И вот, почти день в день, выбрасывают как собаку.

– Ваше имя, читал, связано с Корчаком?
– спросил Дов.

– Они бы и Корчака выбросили, как собаку!
– вскипел старик - Слава Богу, не дожил Корчак... Полиция? Звонили. Полиция в Израиле ловит террористов. До всего другого им и дела нет.

Дов отошел к автомату, набрал номер городской полиции. Ответили, что ничего не могут изменить. Это решение суда, полиция обязана подчиниться.

Дов сделал еще несколько звонков, вернулся к Саше и Курту.
– Почему вас гонят, - спросил Саша, когда лифт, затрясшийся, как малярийный больной, наконец, тронулся.
– Некуда селить новеньких?

– В Центре абсорбции восемь этажей, - ответил старик во гневе, верхние пустые... Не верите?
– Он поднял лифт к самой крыше, затем стали спускаться, задерживаясь на каждом этаже. На верхних, и в самом деле, ни одного человека. Комнаты заперты.

– Выселяют не местные, - сказал Курт.
– По звонку из Тель-Авива. Директор у нас приличный. Плачет вместе с нами.

– Крокодильими слезами?
– Дов в сердцах выругался. Извинился перед Сашей, который уже дважды просил не материться при нем. "Да противно! объяснил Саша в досаде.
– Только что от всего этого уехал".

Опустили лифт на самый низ. Митинг еще продолжался. Дов отозвал в коридор мужчин помоложе и покрепче, дал совет: забаррикадировать вход казенной мебелью, забить ею всё фойе.

– Это единственное, что может помочь, у него есть опыт... Остальное, мужики, я беру на себя. Можете положиться.

Без четверти пять к Цетру абсорбции подкатила машина. Из нее выбрался важный господин, - гордое лицо, одет с иголочки. Сообщил, что он Кляйнер*, депутат Кнессета, Председатель комиссии Кнессета по алие. Попытался успокоить толпу.
– Никто на улице не останется!
– восклицал он с пафосом.

Однако куда расселят людей, понятия не имел. Кляйнера чуть в клочья не разорвали, обещали поколотить.

Пришлось вмешаться охране. В пять ноль-ноль прибыл автобус с полицейскими. Они тут же принялись разбирать завалы из мебели. Проклятья стариков и крик детей их не обеспокоили. А вот присутствие депутата Кнессета их рвение несколько охладило. Полицейский офицер в черном кепи с высокой тульей и колодкой орденов на груди согласился перенести выселение на утро...

Дов домой не уехал, решил переночевать в Кирьят Каде. Утром его адвокат привез новое решение суда, отменяющее прежнее. Выселение отложили на месяц. Дов поздравил Курта "с временной победой над мудрецами из Сохнута" и пожелал ему спокойно отпраздновать свой день рождения.

– Какой тут день рождения?!
– вскипел Курт.
– Я ничего не готовил.

– Я бы в свои семьдесят ничего не откладывал, - Дов вытянул из заднего кармана шорт мятую купюру и послал одного из парней за водкой.

Собрались у Курта, в его комнатке с обвалившейся у дверей штукатуркой. В доме было душно. Рамы не открывались. Дов подергал створки. Звякнуло стекло, усеяв подоконник и батарею осколками. У отопительной батареи отсутствовали трубы. И подводящие тепло, и отводящие.

– Здесь все липа, - сказал Курт меланхолично. Он разлил водку, чокнулся с гостями. Жена Курта, подвижная чернявая женщина лет пятидесяти, видно, привыкшая к неожиданным вторжениям любопытных израильтян и к их однообразным вопросам, молча достала из шкафа коробочки - ордена Курта: "Боевого Красного знамени", "Отечественной войны" и медаль "За оборону Москвы". Показала гостям пожелтелую книту о Корчаке, изданную в Варшаве, где пятнадцатилетнему Курту Розенбергу по кличке "Куба", члену "дружины каяковой", были посвящены две строки. Добавила обреченным голосом гида, изнемогшего от типовых вопросов экскурсантов, что Курт был ранен под Великими Луками. Там женился на ней, и это его спасло.

Посмеялись, чокнулись с женой-спасительницей, узнали от нее, что Корчак свою "дружину каякову" опекал, но в байдарочные походы не ходил. А плавал с ними русский человек Игорь Неверли, помощник Корчака по дому сирот. Курт рассказывать о себе расположен не был. Худое морщинистое лицо его оставалось огорченным. "Сегодня или через месяц, все равно выселят", вздохнул он. После второй рюмки заговорил с недоумением, что все, вот, говорят о еврейской ментальности, о еврейской отзывчивости, еврейском сантименте, - ничего этого тут нет. "Израильские бюрократы такие же евреи, как я падишах..." Когда он был с израильской делегацией в Польше, добавил печально, попросил, чтоб отвезли израильтян на еврейское военное кладбище, на котором похоронены первые жертвы катастрофы. "Жидовское кладбище Охота", называется. Там символическая могила Корчака, вечный огонь, черные мраморные плиты, минора...

– ... Израиль еврейское военное кладбище игнорирует. Это не их война, считают. Туристов сюда не возят...
– И повторил со вздохом: - Какой я падишах, такие они евреи.

Когда послали за второй бутылкой, за третьей - выпили хорошо, Курт поведал: ему перестало везти в жизни с тех пор, когда он в сороковом году подделал свой польский паспорт. Их, новобранцев войска польского, согнали в лагерь военнопленных, объявили заложниками. За убийство немецкого солдата расстреливали десять заложников, за офицера - двадцать пять. Ночью Курт ушел к русским. Те сунули его в переполненный товарный вагон, повезли в сторону Архангельска. Соседи по вагону, советские граждане, обращались к Курту всю дорогу так: "Шпион, дай чая для заварки!", "Шпион, закурить есть?" Объяснили, раз ты родился в Вене, значит, в России будешь шпионом. И похоронят, как шпиона... Снова пришлось бежать. Нашел на вологодском рынке мошенника, который свел в паспорте опасное слово "Вена", заменил на советский город.