Чтение онлайн

– А национальность "еврей" я не свел, - завершил Курт весело.
– Из гордости. За что и поплатился. Попал в конце жизни в ваш Кирьят Кадохес.

Дов захохотал, похлопал Курта по спине: не горюй.
– Многим нигде ничего не дают, а ты, Курт, единственный. Второго такого в Израиле нет... Будет тебе и дудка и свисток - все как в сказке. Ты откуда сейчас примчал?.. Из Баку?

И тут Дов с изумлением узнал, что из Центра абсорбции выселяют только "олим ми Руссия". Ни одного еврея-репатрианта из других углов земли не трогают, - ни американцев, ни аргентинцев, ни албанцев, ни тамилов. Только русских.

– Что такое?!
– вскричал Дов.
– Открытая дискриминация? Не может быть!

– Не может, - согласился Курт.
– Открытого в Израиле ничего нет. Все шито-крыто...

Выяснилось, аргентинские, албанские и прочие общины имеют в аэропорту Лод своих посланцев, те сообщают прибывшим землякам на их родном языке: "Зеленую бумажку не подписывай." В той зеленой бумажке как раз и сказано, что если олим не выедет из Центра абсорбции через шесть месяцев, его вправе выселить по суду без участия в суде самого оле. А российские своих представителей в Лоде не имеют. Пытались, говорят, туда пробиться, и Щаранский, и многие другие, да не смогли. И русские евреи подписывают бумаги, не читая: на иврите бумажки.

– Потому нас вышвыривают на улицу на законном основании, - заключил Курт с горестной усмешкой.
– А мы не вы. Вы герои, борцы с КГБ, сионисты, ораторы, а мы алия-90, недобитки, приспособленцы и вообще "поддиванные", как заявил недавно один знаменитый борец.

– Простите, то есть как вышвыривают на улицу, - Саша Казак привстал со стула.
– Всех?! И с костылями? И детишек? И ничего не предлагают взамен?

– Я ж сказал, у кого нет шекелей на сохнутовскую гостиницу, гуляй на все четыре стороны!..

Глава 6. "ГЛАВНОЕ - СОХРАНИТЬ СОБСТВЕННОЕ Я..."

– Господин Герасимов! Эли!
– прокричала уходившей кожаной спине дежурная по отелю "Sunton", в которой расселили олим из России.
– Вас ищет господин Дов Гур! Пожалуйста, вот телефон!

– Элиезер... который австралиец?
– хрипло басила трубка.
– Ты уже всю Святую землю подмел? Или что осталось?

– Тут грязищи еще на два поколения, - раздраженно ответил Эли. Из трубки донеслись хлюпающие звуки, вроде там плакали или смеялись.

– Ты, значит, Элиезер Оптимистенко?.. Почему так думаю? Обетованную до прихода Мессии не отскребешь, а ты - два поколения!
– И снова в трубке похлюпало: - Элиезер... как тебя? Гераськин? Герр Асим? Или как еще?

– Герасимов!
– сердито поправил Эли.

– Извини, Элиезер, - продолжала трубка весело.
– В Нью-Йорке, на "Острове слез", все длинные фамилии обрубили. Все Рубинштейны с тех пор Руби, а Геффеншеферы - Ге.

– Я приехал не на "Остров слез"!
– отрезал Эли, который не терпел амикошонства. А, тем более, "тыканья" работодателей, которых надо сразу ставить на место.
– Если у вас ко мне дело, слушаю вас, господин Дов Гур... Если угодно, зовите меня, как все, Эли!

– Эли, - пророкотала трубка сдержаннее.
– Мне про тебя говорил мой брат, Наум Гур. Знаешь Наума?

– Однажды имел честь полемизировать. Дов ответил не сразу. Наконец, произнес удовлетворенно:

– Годится!.. Что годится? Человек, видать, интеллигентный. С Наумом собачился, клочья летели, а говоришь "полемизировали..." Так что, все годится! И то, что ты Оптимистенко, годится, и то, что интеллигентный... Работа нужна?

Эли скрестил два пальца на руке: "Теперь спросит "Эйзе гил?", и все! Целый год на том все разговоры о работе кончались: "Какой возраст?" Вроде как раба нанимают - мышцы щупают..." Пронесло, не спросил.

– Года на два-три работа, ежели выживешь, - продолжал Дов Гур.
– А если н-не выживу?
– воскликнул Эли радостно ("На два-три года все же!").

– Похороны за счет фирмы "Дов Гур инкорпорейшен". Эли повертел трубку около уха, привыкая к заманчивому предложению, и бросился к лифту, обрадовать жену.

Увы, по адресу, записанному на листке, не оказалось ни редакции, ни издательства - чуда не было! Эли потускнел, глядя на полинялую вывеску строительной фирмы, которую отвинчивал какой-то араб в белом бурнусе. Морской ветер обдавал неуютной зимней сыростью.Косой дождь стучал по стеклам безрадостно. Араб подставил под капли ладонь, улыбался. Подтвердил, Дов Гур - тут-тут!

"Что будет, то будет, - решил Эли.
– Пойду хоть арабом. Нет, арабом не возьмут: "Эйзе гил?"

Навстречу Эли поднялся из-за письменного стола, заваленного мятыми кальками, плотный мужичина. Краснорожий. "Ну, и бурбон!" За свое журналистское мотание по России Эли не раз встречался с подобными экземплярами; вряд ли б удивился, если бы из-за стола вылез крокодил и в костюме-тройке. Но никогда еще номенклатурные крокодилы не спешили к нему так весело, не тащили за рукав к креслу.

– Ты в тюрьме не сидел, случаем?
– одушевленно начал хозяин офиса, поздоровавшись с Эли.
– Не-эт?
– протянул разочарованно.
– Понимаешь, сравниваю свое сидение при Сталине и Брежневе с нынешним, - как поверить? Голодовки по датам. По красным числам, а?!. Перед кем выламывались? Ох, дурачки замороченные!.. А ты, верно углядел Наум, лицом чисто Гоголь с памятника Опекушина. Носатенький. Только рыжий, костер на голове. Что я тебе скажу, Эли!

– Прошу прощения, господин Гур, лучше называть меня на "вы". Для пользы дела.

– Занозистый, значит? Годится! В иврите нет "вы". Это, извините, не английский. Но коли для пользы, готов работать с господином Эли хоть в лайковых перчатках, ежели не треснут они на клешнях, - он приподнял над столом бурые от въевшейся окалины и пыли лапищи.
– Кстати, как у вас с ивритом, господин Эли? Терпимо? Где учились?

– У жены. Её зовут Галия.

– А-а... израильтянка? Галия, волна, значит - сабра, тут родилась?

– Сабра... из Воркуты!... Нет, не шучу. Ее папочка переселился в тридцать втором из Тель-Авива на родину социализма. Где он оказался затем?

– О-ох, можете не продолжать, Эли!

– После Гулага, естественно, женился. Дочь назвал Галией.

– А, это волной прибило вас к нашим берегам! Допилила женушка? О-ох, бабы - народец!

Эли промолчал, решив, что самое верное - в близкие отношения с этим бесцеремонным типом не вступать. Ни в коем случае! Покупает твои руки или голову, а лезет в душу. Вроде и ей красная цена три копейки в базарний день Он стал отвечать лаконично: "Да!", "Нет!' Или многословнее: ни ди, ни нет.