Чтение онлайн

Сусанна Исааковна захохотала.

– Кто про что, а вшивый про баню...
– И дочери: - Еще, Зой?

Зою вторично просить не требовалось, она начала спокойно, но уже со следующей строки продолжила упоенно:

" Дорожишь ли ты кем-нибудь?

– Не дорожу

– Не дрожишь над собою?

– Да нет, не дрожу.

– Ты кому-нибудь нужен?

– Да нет, я как снег.

Я лечу в рождество и ложусь для утех,

для ребячьих затей,

На санях и на лыжах по мне веселей.

Я растаю весной, я умру через год.

В вашей памяти снег прошлогодний

И лед..."

– Прочувственно, - сказал Дов.
– И о себе не мнит, - редкое у поэтов качество. Повторил:

– ... Я как снег... я ложусь для утех... проезжайте по мне веселей... Задели Дова эти строки. Всю жизнь вкалывал и собой не дорожил. "... Проезжайте по мне веселей..." Вот бес, угадал...
– Уселся в кресло поглубже.
– Ну, читайте дальше!

Опередив Зою, продолжила Сусанна Исааковна

"Блокнота cmаpого листы

Мой детский почерк округленный,

И как засохшие цветы

– друзей погибших телефоны..."

Дов вытащил из заднегокармана брюк растрепанный блокнот.
– Это я перепишу. У бывшего советского зека и израильского солдата, у него таких засохших цветов... Э, да что говорить!

Глаза у Сусанны Исааковны сияли: ее материнские чувства были удовлетворены. Но странно - захотелось ей сейчас повторить Дову самое главное, повторить словами Илюши, чтобы не осталось у Дова никаких сомнений и обид: себе они изменить не могут. И уехать не смогут, потому что...

"Я обреченный на Россию

Тупой, бесслезною тоской..."

Чувство, пронизавшее строки, было сильным, цельным, недвусмысленным -обреченность. Обреченность на одиночество, на бунт, на психушки.

Голос Сусанны Исааковны был печальным, но слез в нем не было.

"Вдруг понял, что за поворотом,

У придорожного столба,

Смеясь, остались жизнь и смерть. И юность спорит до зевоты.

А я один - со мною твердь,

Дорога, глина, дождь, судьба."

Дов тяжко вздохнул.

– У нас бы его поняли: настроение у него израильское.
– Он взглянул на часы.
– Ну так, дорогие мои. Вызовы, как понимаю, вам ни к чему. Храните, как память обо мне, - у меня тоже впереди дорога, глина... и дождя хватает. Незаполненный бланк отдайте хорошему человеку. Не просто этот бланк мне достался...
– Раскрыл чемоданчик, вынул несколько пачек сторублевок: - Вот, возьми, детишкам на молочишко!

Сусанна Исааковна обомлела.
– Вы что, Дов? Да тут тысяч пятнадцать, не менее.

– Сусик, дорогой, так это же ваши березовые. А я завтра лечу. Шереметьево-Амстердам-Лод. К чему мне ваше дерево? Прилетел в Москву, наменял сдуру, а меня возили, поили, кормили, как короля - бесплатно. Деловые покупки обошлись до смешного дешево. Так что теперь обречен вам все это оставить. Плачу горькими слезами, но оставляю.

Сусанна Исааковна улыбнулась.

– Дов, все это вы придумали.

Дов закрыл чемоданчик, решительно поднялся.

– Ну, дети Исааковы, давайте я вас расцелую в обе щеки. И - не поминайте лихом!..

Глава 4 (18).

"ХОЛОДНЫЕ ГИЕНЫ"

Когда в аэропорту Шереметьево Дов и Наум подошли к "Боингу", один из пассажиров, увидев их, помахал рукой, поинтересовался, как встретила братьев Москва? Дов показал большой палец, затем ткнул им за спину, в сторону Наума: - Иных даже на руках носили...
– Дов оборвал фразу. Ночью Науму стало плохо, вызывали скорую помощь. Хотели забрать в больницу. Наум замахал руками: ни за что не поеду.

– Дов, не отдавай меня!
– Наум задыхался, хрипел, кричал, что умирать будет дома.

Укатили белые халаты, оставив, на всякий случай, кислородную подушку. Дов испугался не на шутку: вдруг не довезет. Однако к утру Наум оклемался. Обрадовавшись, Дов пытался по дороге в аэропорт поддержать брата, но тот вырвал руку, отвернулся.

Усадив Наума у окна "Боинга", Дов наклонился к нему, спросить, не надо ли чего, и тут пронизала его острая жалость к брату: нос заострился, как у покойника, под глазами черные тени. Дышит трудно, с хрипом.

– Извини меня, пожалуйста. Я...

– Ты-то при чем тут?
– оборвал его Наум.
– Тебя вообще в Москве не было.

Дов от растерянности покашлял.

– На тебя, Наум, дорогая наша столица так подействовала, что ли?

Наум ответил вполголоса:

– Для тебя Москва - бутырские "решеты". Мордобитие на Лубянке, да Лефортово с постоянным ревом моторов под окнами. А у меня тут половина души осталась...

Дов поискал взглядом стюардессу. Дать ему что-нибудь успокаивающее? Постарался подбодрить:

– Не тужи, брательник! Домой летим.

– А дома покой нас ждет?..
– И вдруг голосом, в котором отчетливо звучали слезы: - Если не привезем в эрец Исраэль миллион русских евреев, и не поможем им тут удержаться, дома не будет. Вот так! Потеряем эрец. Не согласен? Кто у нас правит балом? Кому всё на свете до лампочки. Как "Лави" продали, так и страну продадут...

Едва самолет оторвался от земли, пассажиров принялись обносить завтраком в целлофане. Дов поднял руку, желая попросить кофе. Стюардесса метнулась к нему: - Вам кошер? Сейчас!

Дов сказал нарочито бодро:

– А ты, Нема говорил, борода украшение бессмысленное. За нее мне любовь и кошер!

Наум не отозвался. Молчал почти нею дорогу, втянув в плечи жирафью шею. Наверное, час прошел до того, как он вдруг продолжил: видно, думал об этом всю дорогу:

– Разве не видишь, мы теряем эрец! Ты можешь настроить города, а жить?.. Кто там будет жить?.. Шестьсот тысяч русских евреев в Израиле. С этого страна началась: шестьсот тысяч тогда было. Всего! А кто думает об алие? Каждый тянет одеяло на себя. Даже банкиры ведут себя, точно "медвежатники", залезшие в чужие сейфы. Все население ограбили! Под чьим покровительстом гребут они миллионы, с кем делятся?! Восьмой год следствие тянет кота за хвост... Ворюг-миллионщиков ищет... А Израиль по-прежнему с протянутой рукой, под чужими окнами. Ты не видишь, а я вижу, всё вот-вот разнесет, как мотор на запредельных оборотах. Эреца не будет, если кровь из России не омолодит наши забитые известью сосуды. Это последняя надежда.