Чтение онлайн

Постепенно выяснилось, что у нас тоже мало зрителей, хотя зал огромный, какие-то 200-300 зрителей выглядели случайно забредшими. Чтобы подстегнуть интерес публики, Любимов дал интервью для "Monde", где сказал, что будет судиться с одной советской газетой из-за письма Альгиса Жюрайтиса против его "Пиковой дамы". "Monde" читают все, зрители двинулись смотреть, что это за диковинные спектакли, режиссер которых хочет судиться с Советской властью.

Я стала приглашать своих знакомых французов, они приходят - билетов в кассе нет, хотя зал полупустой, и я их проводила своими "черными" путями.

К середине гастролей наконец выяснилось: продюсер организовывал эти гастроли в то время, когда во Франции были модны левые движения. На "Таганке" он выбрал "10 дней", "Мать" и "Гамлета" (а в Лионе и Марселе мы играли еще и "Тартюфа"). Пока велись долгие переговоры с нашим министерством культуры, во Франции левое движение сменилось на правое, и продюсер начал понимать, что может прогореть с этой "Матерью" и "10-ю днями". Но он застраховал гастроли и, чтобы получить страховку, сделал так, что билетов в кассе не было, - мол, зрители покупают билеты и не приходят...

Играть при неполном зале - очень сложно, тем более в старом, тогда еще не перестроенном, "Шайо". Там в кулисах были бесконечные пространства, голос уносился вбок, в никуда. Надо было говорить только в зал и то - кричать.

И вот играем мы "Гамлета", и в конце 1-го отделе

47

ния - вдруг какие-то жидкие аплодисменты и голос: "Алла! Б'гаво! Б'гаво, Алла! П'гек'гасно!" Мне Высоцкий шепчет: "Ну, Алла, слава наконец пришла. В Париже..." (А после первого отделения никогда не бывало аплодисментов, потому что Любимов нашу ночную сцену Гертруды и Гамлета на самой верхней трагической точке перерезал антрактом.)

В общем, выяснилось, что это мой старый московский учитель по вождению. Он был уникальным человеком и стоит отдельного рассказа.

Я не хотела, да и не могла из-за репетиций ходить в школу вождения, поэтому мне кто-то из знакомых посоветовал человека, который сможет научить меня водить. Появился старый еврей с черной "Волгой". Теперь я подозреваю, что он вообще не умел водить. Он меня сразу посадил за руль и сказал: "Алла, к'гути!" - и мы выехали на Садовое кольцо. В это время он грыз грецкие орехи, разбивал их дверцей "Волги" (я поняла, что машина не его). Он совал мне в рот грецкие орехи, а я, мокрая как мышь, смотрела только вперед. Я жевала, а он повторял: "Алла, к'гути!" И так мы "к'гутили" несколько дней, причем по всей Москве, потому что возили суп из одного конца Москвы в другой - его тете, а оттуда пирожки - племяннице. В общем, я научилась хорошо "к'гутить" и уже без его помощи сдала экзамен, потому что экзамен надо было сдавать по-настоящему.

У меня в записной книжке никто никогда не записан на ту букву, на которую нужно - я записываю имена или фамилии чисто ассоциативно, а потом долго не могу найти нужный мне телефон. Учитель по вождению у меня значился на "П" - я его записала как "Прохиндея". Время от времени я давала его телефон каким-то своим знакомым, они также "к'гутили", но тем не менее все благополучно сдавали экзамен. И вдруг он пропал. Сколько я ему ни звонила по разным надобностям - моего Прохиндея не было...

48

И вот, через несколько лет в Париже он пришел ко мне за кулисы после "Гамлета". Выяснилось, что его сыновья уехали, кто - в Израиль, кто - в Париж, и везде открыли автомастерские. А он ездит по сыновьям и живет то там, то тут. И они все пришли на "Гамлета" и кричали "Алла, б'гаво!".

...Париж того времени у меня сейчас возникает обрывочно. Ну, например, после какого-то спектакля Володя Высоцкий говорит: "Поехали к Тане". Это сестра Марины Влади, ее псевдоним - Одиль Версуа.

Мы поехали в Монсо, один из бывших аристократических районов Парижа. Улицы вымощены булыжником. Высокие каменные стены закрытых дворов, красивые кованые ворота. Мы вошли: двор "каре", типично французский. Такой можно увидеть в фильмах про трех мушкетеров. Вход очень парадный, парадная лестница и анфилады комнат - справа и слева. Внизу свет не горел. Мы поднялись на второй этаж. Слева, в одной из комнат, на столе, в красивой большой миске, была груда котлет - их сделала сама Таня - и, по-моему, больше ничего (я всегда поражаюсь европейскому приему: у них одно основное блюдо, какой-нибудь зеленый салат и вино. Все. Нет наших бесконечных закусок, пирожков и т.д.). Володя моментально набросился на эти котлеты.

Тогда Таня уже была больна. Была и операция, и "химия", но уже пошли метастазы. И Володя мне об этом накануне рассказал.

Одиль Версуа - Таня выделялась среди сестер и талантом, и судьбой, и характером. Я знала и третью сестру - Милицу. Когда снимался фильм "Чайковский", она пробовалась на фон Мекк. А я была уже утверждена на Юлию фон Мекк и ей подыгрывала. Актриса она была, по-моему, средняя, но работяга, трудоголик. Они, кстати, все очень разные. Таня была мягкая, улыбчивая, очень расположенная к людям.

49

Она была замужем за французским аристократом, у них был роскошный особняк в Париже и замок где-то в центре Франции. Но в тот памятный вечер не было слуг - пустой огромный дом и мы, несколько человек.

...Когда мы репетировали с Высоцким "Игру для двоих" Уильямса, я, конечно, понимала, что он потом перенесет мой рисунок на Марину, с тем чтобы играть это за границей. Я это понимала, и тем не менее я репетировала. Последний год мы с ним были довольно-таки откровенны из-за этих репетиций и еще потому, что он мне рассказал про свою болезнь - про наркотики.

Я помню, как мы стоим во время "Преступления и наказания" за кулисами и я ему говорю: "Володя, ты хочешь Запад завоевать, как Россию. Но сколько же на это нужно сил, энергии - это нереально! Там все совершенно другое". Он отвечает: "Но здесь я уже все исчерпал!" То есть ему нужны были новые Эвересты. Но я не думаю, что он бы "раскрутил" Запад. Запад очень консервативен. А уж во Франции вообще не воспринимают новых имен. Только, может быть, в музыке, причем в так называемой "серьезной".

С Мариной у меня никогда не складывались отношения, хотя мы много общались. Но какой-то урок я от нее получила.

В тот период, когда Таня была уже больна, с Володей что-то было не в порядке и с сыном Марины - тоже, мы пришли в ресторан. Она сразу заулыбалась, я говорю: "Марина, с какой стати?" Она: "Это вы, советские, несете свое горе перед собой, как золотой горшок. Но если идешь в ресторан надо веселиться".

Надо соответствовать предлагаемым обстоятельствам. Это - светскость. У меня ее не было, но теперь я стараюсь этому следовать. Совершенно никому не интересно, что у меня на душе, но если я общаюсь с людьми в ресторане, то должна соответствовать этому обще

50

ству или не ходить, сидеть дома. И с интервью, кстати, - также. Когда на телевидении сидят со скучными лицами и из них что-то вытягивают клещами... Ну не приходи тогда! А если пришел - должен отвечать, причем отвечать охотно. Это - Маринин урок.

Или нужно обладать такой силой воли (или эгоизмом?), чтобы везде оставаться самой собой. У меня нет ни того, ни другого. Мне запомнилась фотография: в большом зале "Лидо" за большим столом сидят люди - все знаменитые - и улыбаются, позируя перед камерой фотографа. И только одна Лиля Юрьевна Брик сидит, как у себя дома, и что-то ищет в маленькой сумочке. Ей совершенно наплевать, соответствует ли она предлагаемым обстоятельствам. Я, может быть, тоже не стала бы улыбаться, но, зная, что снимают, обязательно слепила бы какую-нибудь "мину".