Чтение онлайн

Здесь же, в этой книжке, я буду неоднократно вспоминать еще и еще раз Володю, как и других моих товарищей, с которыми мы долго играли на "Таганке".

ПЕРВОЕ ПАРИЖСКОЕ ОТСТУПЛЕНИЕ

Первый раз я приехала в Париж с "Таганкой" в 1977 году. Мы жили на Плас Републик - это старый, бывший рабочий район Парижа. Играли в театре "Шайо" на площади Трокадеро, куда нас возили на автобусах. Я помню, мы сидим в автобусе, чтобы ехать на спектакль, и, как всегда, кого-то ждем, а в это время вся площадь заполняется демонстрацией с красными флагами. Мы не смогли проехать, и спектакль задержали часа на два. Я тогда посмотрела на наших актеров, все еще были молодые, но у них стали такие старые, мудрые глаза... Никто даже не комментировал, потому что боялись высказываться (хоть и "левый" театр, тем не менее всех своих стукачей мы знали в лицо), но глаза были такие: "Чего вы, дети, тут делаете с этими флагами?!" А там - такой ор! Теперь я понимаю, что это не те красные флаги, что были у нас, это совершенно другие игры: выброс энергии, оппозиция, удерживающая равновесие...

Первый раз - Париж. Мы на всех ранних гастролях ходили вместе: Филатов, Хмельницкий, Дыховичный и я. Они меня не то чтобы стеснялись, но вели себя абсолютно по-мальчишески, как в школе, когда мальчишки идут впереди и не обращают внимания на девчонок. Тем не менее я все время была с ними, потому что больше - не с кем.

42

У меня сохранился небольшой листок бумаги со строками, написанными разными почерками, - это мы: Леня, Ваня, Боря и я - ехали вчетвером в купе во время каких-то гастролей и играли в "буриме":

Когда, пресытившись немецким пивом, Мы вспоминаем об Испании

далекой, Хотя еще совсем не вышло срока И до Москвы, увы,

далеко, И неизвестны суть и подоплека (Хотя судьба отнюдь к нам

не жестока), Но из прекрасного испанского потока Я выбрала два

сердца и два ока.

Читателю я даю возможность угадать, кто из нас какие строчки писал. Я помню, там же, в купе, мы ели купленный в дороге большой арбуз. Это было очень неаппетитно и грязно (не было посуды, ножей, вилок, салфеток) - и я от отчаяния и усталости заплакала...

"Буриме" было нашей любимой игрой в гастрольных поездках. По правилам в "буриме" каждый пишет две строчки, но при этом видит он только последнюю строчку предыдущего. Своей первой строчкой он ему отвечает, но ответ этот загибает и дает еще одну строчку - следующему. Листочек превращается в гармошку, и, как правило, эта гармошка имеет смысл. Вот "буриме", в которое мы играли во время гастролей в Югославии.

Высоцкий:

Как ныне собрал свои вещи театр,

Таганских глумцов1 боевой агитатор.

Сентябрь на дворе - здравствуй город Белград!

Дыховичный:

Нет суточных давно, и я тебе не рад. И "Коля" за окном все ходит

затрапезно.

Глумцы - актеры (сербский). "Коля" - сопровождавший пас "искусствовед в

штатском".

43

Демидова:

А мы летим вдвоем так сладостно, но в бездну. Но все нам трын-трава, пока мы на гастролях.

Хмельницкий:

Подходит "Николя"1 и мы по-сербски: "Моля!" Вернемся по домам и вдруг исчезнет воля.

Филатов:

На каждого из нас досье напишет Коля. Унылая пора! Очей очарованье!

Дыховичный:

Убожество пера! Анчар и Ваня! Да, голова пуста, когда живот не сыт.

Демидова:

Вот почему всегда испытываем стыд. Но солнце за окном, а в сердце . лабуда.

Хмельницкий:

И все бы ничего, да вот одна беда:

"Я правильно купил?.." А впрочем, ерунда.

Филатов:

Сегодня - Будапешт, а завтра - Кулунда! Поэтому живи! Живи, пока живется!..

Высоцкий:

Хотя я не тот, кто последним смеется (Товаров я в Загребе мало загреб)

Дыховичный:

И этого даже мне хватит по гроб. Я алчность в себе ненавижу

"Николя" - "искусствовед в штатском".

44

Демидова:

Мне родина нищая ближе

Хмельницкий:

Эпитет рискованный. Посмотрим, Что Леня напишет пониже.

Филатов:

Пора нам из Сербии смазывать лыжи!

тут кончилась бумажка, а на обратной стороне был текст чьей-то роли.

После спектакля мы обычно собирались у Хмельницкого в номере, он ставил какую-нибудь бутылку, привезенную из Москвы. Леня Филатов выпивал маленькую рюмку, много курил, ходил по номеру, что-то быстро говорил, нервничал. Я водку не люблю, тоже выпивала немножко. Иногда говорила, но в основном молчала. Ваня Дыховичный незаметно исчезал, когда, куда - никто не замечал. Хмель выпивал всю бутылку, пьянел совершенно, говорил заплетающимся языком "Пошли к девочкам!", падал на свою кровать и засыпал. Наутро на репетицию приходил Леня - весь зеленый, больной, я-с опухшими глазами, Ваня - такой же, как всегда, и Хмельницкий - только что рожденный человек, с ясными глазами, в чистой рубашке и с первозданной энергией.

И вот в Париже пошли мы - Ваня, Хмельницкий и я - в пиццерию, в ресторан! У нас было очень немного денег - так называемые "суточные", но мы хотели попробовать французскую пиццу с красным вином. Я сказала, что не буду красное вино и пиццу не очень люблю, а они сказали, что я - просто жадная и мне жалко тратить деньги.

Вообще отношение ко мне - странное было в театре. Сейчас в дневниках Золотухина я прочитала:

45

"Я только теперь понимаю, насколько скучно было Демидовой с нами". Не скучно. Просто я не открывалась перед ними. Они не знали меня, и мое, кстати, равнодушное отношение к деньгам воспринимали как жадность. Я презираю "купечество", ненавижу актерский ресторанный разгул. Так и в тот раз, подозревая, что эта пицца - чревата, ибо пришли мы в пиццерию в поздний ночной час в сомнительном районе, я попробовала отказаться. Заграничную жизнь я знала лучше, чем они, ибо с конца 60-х годов ездила в разные страны на так называемые "Недели советских фильмов". И уже разбиралась, в каком районе что можно есть и в какое время. Здесь было очевидное "не то", но эту сомнительную ночную пиццу я съела, чтобы меня не считали жадной - ведь каждый платил сам за себя. И, конечно, все мы отравились. Это было понятно с самого начала, но мы - гуляли!

Первая репетиция "10 дней, которые потрясли мир" в "Шайо". Театр "Шайо" на Трокадеро - одноэтажное здание, но под землей, в глубине, - там еще много этажей. Чтобы войти, например, в зрительный зал, нужно долго-долго спускаться по лестнице вниз.

Все гримерные были в подвале, а еще ниже - какие-то коридоры, пустые залы и проходы. Я пошла по ним (вечное мое любопытство!) и поняла, что заблудилась, что это - катакомбы, что выйти я никак не смогу и найдут мой скелетик через несколько веков. И все-таки - иду...

Услышала какой-то звук сцены, обрадовалась. Вышла за кулисы. Но вижу, что это не наши кулисы. Играют американцы, на малой сцене. Я стою за кулисами, они на меня иногда посматривают с подозрением: "Кто это? Откуда возник этот призрак Отца Гамлета?"

Когда я украдкой глянула в зал, там оказалось немного народу, но актеры играют, выкладываясь на 150 процентов. Кончился спектакль. Я попросила меня

46

вывести обратно. Пришла к своим и говорю: "Американцы для двадцати человек играют на износ". Любимов конечно, стал всех накачивать, ругая нас за наше каботинство - любимое его слово в течение долгих лет. (Я, признаться, до сих пор не знаю, что это такое, но всегда предполагала что-то нехорошее.)