Чтение онлайн

Вот так и с Ларисой: "железный характер", "волевая женщина" - это клише. На самом деле бывало разное.

Она поздно забеременела и очень хотела оставить ребенка, но у нее была травма позвоночника. Тем не менее она все это выдержала и родила. И теперь ее нет, но остался сын.

Ее гибель тоже закручена в ее судьбу и силу ее воли. Она начала снимать новый фильм - "Матера". Выезжать на выбор натуры надо было очень рано. А до этого у кого-то из группы был день рождения, и они просили Ларису выехать позже. "Нет. Раз назначено - надо". И они выехали. Шофер заснул. Милиционер видел, как мчалась по параболе "Волга", в которой все спали, он хотел ее остановить, но не успел. "И, - рассказывал шофер грузовика, - я увидел,

453

как на меня мчится "Волга". Я свернул к обочине, потом я практически встал. Больше мне некуда было..." Грузовик был с прицепом, груженным кирпичами, "Волга" со всего размаха врезалась в прицеп, и эти кирпичи накрыли общую могилу. Характер Шепитько - и в ее фильмах, и в ее гибели.

"Прощание с Матерой", которое доделывал Элем Климов, интересно по материалу, и там интересен Петренко, но по мироощущению фильм получился мягче, чем у Ларисы, потому что Лариса сделала бы абсолютную трагедию. С таким трагическим мироощущением я женщин не встречала.

...В своих актеров она влюблялась, причем одинаково - и в мужчин, и в женщин. Во время "Ты и я" для нее никого не существовало, кроме меня, Дьячкова и Визбора. Никого. Она гримировала Визбора, совершенно влюбленно на него глядя. Я снималась в ее пальто, она ходила в моем - мы жили коммуной.

Когда кончились съемки, мы иногда где-то встречались, но она не общалась больше ни с Визбором, ни с Дьячковым - они перестали для нее существовать.

Человеку с трагическим мироощущением жить трудно. Я не знаю, когда это появилось у Ларисы. Может быть, она с этим родилась, а талант ее вел все глубже и глубже.

Недаром Муза трагедии - женщина. Голос трагедии - женский. "Голос колоссального неблагополучия" - как писал Бродский о Цветаевой.

Может быть, потому, что женщины более чутки к этическим нарушениям. Не знаю... Их этические оценки более целомудренны и прямолинейны.

Принимать трагедию как жизненный урок, учиться на нем не делать впредь ошибок. Или: принимать катастрофы как неизбежный ход исторического разви

454

тия, принимать жизнь во всех проявлениях. Но - становиться после катастрофы другим человеком. Чище. В этом, по-моему, смысл трагедии.

Работать с такими людьми, как Лариса Шепитько - талантливыми, целеустремленными, - одно наслаждение. Но общаться в быту...

Как прекрасно кто-то из современников сказал о Мандельштаме: Мандельштам считал себя трагическим поэтом (что не подлежит сомнению), но если приходили друзья и приносили вино и закуску, он моментально об этом забывал...

Я, к счастью, застала еще это "старое" поколение. Они умели ценить "первую реальность". Это не значит, что они были эпикурейцами, но посидеть в компании за дружеским столом, поговорить, посмеяться - даже в "самые невегетарианские" времена - они любили. А я любила бывать с ними, хотя по характеру я совершенно другого склада человек. У меня, словами Тютчева, "нет дня, чтоб душа не ныла!".

ЯЛТИНСКИЕ ВОСПОМИНАНИЯ

Было время, когда в Ялте весной в Доме творчества литераторов - в старом доме с колоннами - собирались знаменитости: Шкловский, Ермолинский, Фазиль Искандер, Аксенов, Каверин, Арбузов...

Этот двухэтажный дом стоял на холме, подальше от моря, и там не так сыро, что для моих легких важно. Туда трудно было попасть, и мне каждый раз приходилось обменивать свою путевку в Дом актера, стоящий на берегу моря, на путевку в Дом литераторов и еще дарить французские духи той женщине, которая это оформляла. Из "пришлых" там были только я и жены литераторов, если их можно назвать пришлыми, - настоящими хозяйками в Доме были как раз они.

Если откровенно, я брала эту путевку не потому, что боялась сырости, а из-за уникальной атмосферы, царившей в доме. Атмосфера была доброжелательная, несуетная и очень радостная - все очень радовались жизни. Хотя дом был совершенно без бытовых удобств - только два душа на этаже и два туалета. В длинном коридоре - много-много комнат. Некоторые с балконом, с которого виден парк, Ялта внизу и море...

Около дома на лавочках всегда собирались перед обедом и перед ужином писатели, рассказывали истории, анекдоты, раздавался постоянный смех.

Я вообще человек застенчивый, никогда не подхожу к малознакомым компаниям, а тут я всегда крути

456

ласъ, потому что там были люди, которые ко мне хорошо относились, и среди них - Вениамин Александрович Каверин, дядя Веня - как мы его звали между собой.

До обеда в доме и вокруг была тишина - писатели работали. Каждый потом хвастался, сколько страниц "накатал". Обычная утренняя норма была 1 -2 страницы. Арбузов говорил, что написал восемь страниц, кто-то - три, кто-то - шесть, но больше всех всегда писал Арбузов.

А после обеда - святое время: кто спал, кто спускался к морю, а мы с Вениамином Александровичем быстренько скатывались вниз и шли по берегу моря пешком в Гурзуф через можжевеловую реликтовую рощу, через виноградники. Там садились на катер и катером возвращались в Ялту и подымались на свой холм. Надо было идти по берегу моря, там - валуны, и вот его легкая фигурка прыг-прыг по камушкам, а я за ним. И так почти каждый день.

В Гурзуф по берегу я ходила с Кавериным, а на Царскую тропу, до Ласточкиного гнезда или до Караголя - с Алексеем Николаевичем Арбузовым. Это очень большие расстояния, поэтому обратно мы или брали такси, или сидели и отдыхали в кафе и опять возвращались пешком.

Весной на Царской тропе цветет крымская сосна, и самое высшее наслаждение - стать под эту сосну, чтобы кто-нибудь ее тряс. Я помню, мы с Арбузовым стояли и дышали этой пыльцой, а потом друг на друга смотрели и хохотали: лица были желтые и сразу не отмывались.

Арбузов тогда бросал курить, и у него все карманы были забиты взлетными леденцами, которые давали в самолете. Купить эти леденцы было нельзя, поэтому мы у него их "выцыганивали". Тут он властвовал над нами - надо было или что-то ему сделать, или купить внизу на набережной бокал шампанского за рубль.

457

Часто мы ходили гулять вчетвером: Миша Коршунов, его жена Вика, Алексей Николаич и я. Складывались по рублю и в конце путешествия на набережной выпивали по бокалу шампанского. Но иногда общих денег не хватало, и тогда Алексей Николаич "продавал" нам леденцы. Эти леденцы нужны были для нашего любимца - Кабанчика. У нас была еще одна прогулка: брать такси и ехать на Грушевую поляну. Там - запретная зона и царские угодья, где в свое время охотились и Хрущев, и Брежнев. И вот на Грушевой поляне, перед охотничьими угодьями был маленький зоопарк. В довольно тесных клетках сидели медведи, орлы, кабаны и олени. И вот один кабан - Кабанчик, как мы его прозвали - очень любил сосать взлетные конфетки. Я первый раз видела у животного мимику наслаждения. Он брал конфету в рот, сосал, замирая в наслаждении, закрыв свои белесые ресницы, потом опять быстро-быстро сосал, потом опять замирал и закрывал свои белесые ресницы... В общем, леденцы мы выменивали для этого Кабанчика. И каждый год мы ждали, что вернемся к своим зверям. Однажды приехали - Кабанчика нашего нет, и егерь нам сказал, что его пришлось зарезать, потому что он прорыл нору в соседнюю клетку и съел там барсука. Это была трагедия для всего Дома. Белла Ахмадулина каждый раз повторяла своим напевным голосом: "Кабанчик! Кабанчик! Убили Кабанчика!"...