Чтение онлайн

— Нельзя быть одновременно сверху и снизу, — возразила Вальтро.

— Почему это? — удивилась Юлия. — Именно в таком положении мы и находимся, когда стоим в позе 69. На брудершафт, сестричка! — Вальтро молча взяла бокал и выпила до дна.

Они вышли в золотой свет заходящего солнца и устроились на лужайке.

— Когда мне было года четыре или пять, — сказала Юлия, — я увидела двух ангелов в небе. Но когда я рассказала об этом мамочке, мамочка наорала на меня, чтобы я не выдумывала всяких глупостей. А когда я начала настаивать на объяснениях, то схлопотала по морде, поскольку мамочка была то ли пьяной, то ли с бодуна. Тогда я поняла, что есть вещи, которые существуют в небе или во мне, но только для меня. И если не хочешь получать по морде, то не болтай об этом с другими людьми. Лет до восьми или девяти я вообще не мыслила словами, а только образами. И очень быстро. Я не понимала, почему другие люди такие заторможенные, как будто спят. В первом классе я развлекала одноклассников тем, что считывала слова прямо с губ учительницы и проговаривала их раньше, чем она успевала их произнести. Эта учительница быстро отбила мне желание умничать — по губам. Я легко писала левой и правой рукой, слева направо и справа налево, но эта сучка била меня линейкой по рукам, пока не обучила выводить закорючки, держа левую руку за спиной. Я не помню, как и когда научилась читать, однако, у меня никогда не было необходимости читать по слогам — я схватывала смысл всей фразы целиком, не проговаривая ее в уме. Но эта училка заставляла меня бубнить «ма-ма», «па-па», пока я не приучилась читать ее идиотским способом. Постепенно, я научилась и мыслить по-идиотски — как все. Знаешь, зачем я тебе это рассказываю?

— Нет, — ответила Вальтро.

— Чтобы ты перестала заглядывать мне в глаза, как гребаный Гиппократ, — насмешливо сказала Юлия. — Когда я проснулась сегодня, то почувствовала, что мои мозги встали на место. Я снова мыслю, как в детстве — прямо, быстро и четко. Эта гребаная ветка выбила из меня идиотизм, понимаешь?

— Нет, — сказала Вальтро.

— Идиотизм — это слова, — сказала Юлия. — Это паутина слов, в которой мы путаемся и становимся медленными. Мы рождаемся быстрыми, мы можем получить все и сразу. Но идиоты, которые родились прежде, запутывают нас в паутину знаков, которыми они обозначают реальность. Мир — текучий, это мы твердые. Поэтому поток волочит нас по дну, как камни, ударяя о другие камни. Мы могли бы быть текучими, как мир, но каждый из наших идиотов-учителей опутывает нас собственным витком паутины, пока мы не превращаемся в твердый кокон. Я думаю, что смерть — это освобождение из кокона. Но когда мы улетаем, мы улетаем туда, откуда уже нет возврата.

— Без помощи приборов я не могла знать наверняка, — сказала Вальтро, — но по всем внешним признакам, ты была мертва. Однако же вернулась.

— Вот это я и пытаюсь тебе объяснить, — с нажимом сказала Юлия. — При помощи дурацких слов, которые ничего не объясняют. Я выгляжу дурой, когда говорю тебе, что чувствую себя парящей. А ты чувствуешь себя дурой без своих приборов — у тебя нет уверенности, ты не понимаешь, что произошло.

— А ты понимаешь? — спросила Вальтро. — Ты помнишь что-нибудь?

— Ничего я не помню, — ухмыльнулась Юлия. — Никакого белого света, никаких светящихся существ. Но я вернулась почему-то и вернулась парящей. Я знаю это без всякого понимания, потому что уже была такой в детстве, когда еще не начала жить. Я не принесла с собой ничего, чего у меня не было раньше, я потеряла то, что меня связывало. Детство — это когда мы выглядываем из смерти, а не заглядываем в нее. Я понимаю, что несу чушь, сестричка. Но обретение свободы — это потеря связей. Я не могу ничего вспомнить, потому что там — пустота, там не за что уцепиться. А здесь — пустота, заполненная словами, которые цепляют нас. За все надо платить. Я заплатила за выход из кокона — жизнью. А за билет в обратный конец — потерей веса. Я парю, я утратила способность цепляться за слова.

— Тем не менее, ты изъясняешься, как преподаватель философии, — усмехнулась Вальтро.

— Чушь собачья, — отрезала Юля. — Все это, — пустопорожняя болтовня, как и все философии. Слова неспособны ничего объяснить.

— Тогда зачем ты объясняешь? — спросила Вальтро.

— А зачем я целую тебя? — спросила Юля. — Я болтаю языком, я касаюсь тебя, чтобы не потерять контакта, — она приблизила свое лицо к лицу Вальтро, — с тем, кого люблю. Ты тоже парящая. Ты не уверена ни в чем. Твои слова, твои средства и методы, твои приборы, которыми ты измеряешь реальность, — это ненадежный лед, по которому ты скользишь. Я касаюсь тебя, я пытаюсь передать тебе уверенность — уверенность полета — и убедиться в собственном существовании.

— Эй, эй! — завопил Жоржик от калитки, — Юлька, ты чего это целуешь мою Вальтро?! — Из-за его плеча, вежливо улыбаясь, торчал полковник с торчащим на плече удилом.

И Жоржик, и полковник были под мухой, разумеется, Жоржик шутил, разумеется, вся ситуация была легкой, веселой и несерьезной — дачной, и в другое время Юлия просто улыбнулась бы в ответ или ответила бы что-нибудь столь же легкое и соответствующее ситуации. Но окрик застал ее врасплох, в момент эмоциональной уязвимости. Она резко обернулась и вспыхнула на Жоржика таким взглядом, что тот чуть не упал в объятия полковника.

У Жоржика, в его облезлой черепной коробке, украшенной седым крысиным хвостом, болталось несколько большее, чем у среднего гоминида, количество мозгов, но главное — он умел интерпретировать такие взгляды. Он был опытным странником по бурным волнам жизни, он плавал в этих водах, когда Юлии еще и в проекте не было и такой взгляд, как стрелка компаса, указывал ему верную ориентацию.

Он озадаченно оглянулся на полковника, уже вытянувшего руки, чтобы поймать пошатнувшегося собутыльника и сказал:

— М-да.

Полковник опустил руки и отвел взгляд.

Вальтро покраснела. Она знала Жоржика насквозь и мгновенно улавливала любое движение его извилистой мысли. Он вырастил ее на своих руках, не отпуская от себя ни на шаг и сдувая с нее пылинки, она выросла в его дыхании, держась за его руку и чувствуя малейшее изменение его пульса. Она моментально поняла то, что он понял. Она краснела и краснела, и краснела и ничего не могла с собой сделать.

Жоржик подошел и легко коснулся ее пылающей щеки.

— Тебе идет, — сказал он очень серьезно и печально. — Ты никогда не бываешь некрасивой, любовь моя.

Без мыслей, без слов Вальтро поняла, что из пяти миллиардов людей, населяющих Землю, этот человек — единственный, который отдаст за нее свое сердце, свою кровь и свою бессмертную душу. Юлия закусила губу.

Вальтро легко коснулась губами его руки и встала, стараясь не делать резких движений и держась так, чтобы никто не видел ее лица.

— Я принесу вам что-нибудь поесть, — сказала она через плечо.

Через полчаса Жоржик уже размахивал руками за столом и орал:

— Вальтро! Где мое лекарство?

Вальтро вышла из дому с бутылкой «Тре Крунур» в руке, вслед за ней показалась Юлия.

— Рядом они выглядят как пара лазерных лучей, — сказал полковник, — формирующих голограмму.

— Они голые, как молнии, даже когда одетые, — ухмыльнулся Жоржик, — и между ними вспыхивает мир.

Вальтро поставила бутылку на стол, вернулась к крыльцу и села на ступеньки рядом с Юлией.

— Мир не вспыхивает, вспыхивает война, — философски заметил полковник.

— Это оттого, что ты одинаково плохо формируешь мир, — осклабился Жоржик. — И по-русски и по-английски.

— Неправда, — спокойно возразил полковник. — Я одинаково хорошо владею обоими языками. Другое дело, что когда ты говоришь, ты просто вываливаешь на собеседника содержимое собственной психики. Плесни-ка лучше в стакан.

— Ну да, конечно, — кивнул Жоржик разливая виски, — ты учился в Оксфорде, а я — под забором, но мое имя ты так и не научился произносить.

— Жорж, — меланхолично и четко произнес полковник, вынимая трубку изо рта, — ты учился в консерватории. И я видел твое имя на лондонских заборах задолго до того, как познакомился с тобой. Но мое имя ты вообще никогда не произносишь, чтобы не пачкать свой аристократический язык. Где твое христианское смирение, Жорж? Мы же одной крови, как Киплинг иобезьяна. Тебе нравится, когда я говорю с акцентом, — это добавляет еще одну каплю в мою плебейскую кружку пива и позволяет насладиться справедливым презрением к английскому лабазнику, который топчет твою милую родину.