Чтение онлайн

Бадретдинов высказал тогда своё мнение и о другой распространённой ситуации, когда в качестве невест избирают современных продвинутых девиц, у которых в одной руке — сигарета, а в другой — бутылка пива. Это девицы-бесприданницы: ни духовного, ни иного богатства у них за душой нет.

Кузьма Абрамович, имея в виду именно таких женщин, саркастически заявил, что ныне любая порядочная девушка выдержит испытание на детекторе лжи на предмет её честности, совестливости перед своим женихом, если не задавать ей следующих вопросов: о её возрасте; о воспитанности — не курит ли, не пьёт ли, не балуется ли наркотиками; о количестве любовников в прошлом и настоящем; о сделанных абортах; о детях, оставленных ею в роддоме или брошенных в подворотнях; от каких венерических заболеваний лечилась и, наконец, не беременной ли от любовника она выходит замуж, чтобы найти обманом хоть какого-нибудь отца своему будущему ребёнку.

Бадретдинов положил руку на плечо Марата и сказал:

— Вот, дорогой, можешь запросто нарваться на такую вот стервозную невесту и погубить себя.

А вообще, брак — это школа высшего мастерства выдумок, оправданий, отговорок, лицемерия, обмана, ревнивых нападок и лжи для самосохранения, а часто и для сохранения личной свободы блудливых супругов в рамках семьи. С другой стороны, брак — это цитадель затухающей любви, к которой подкрадываются с разных сторон, как змеи-искусители, посторонние сексуальные соблазны.

А вот Елена Шакировна в ближайшие годы не даст затухнуть вашей любви. Поэтому, дорогой Маратик, держись за неё, — посоветовал Бадретдинов, завершая свою тираду.

Билялов, несмотря на все их уговоры, уволился.

Он поменял жильё. Снял комнату-конуру в коммуналке в старом столетнем доме, но зато окнами в сад «Эрмитаж». В соседнем доме когда-то жил великий русский писатель Максим Горький. Дом находился в Собачьем переулке. Это дореволюционное название больше подходит нынешней улице Некрасова. В начале XXI века, как и в конце XIX века, здесь во дворах старых кирпичных домов также бродят бездомные собаки. Но в отличие от прошлых веков, в начале двухтысячного года по улице Некрасова стояло немало заброшенных домов с зияющими выбитыми окнами. В таком виде они стояли по несколько лет после выселения из них жильцов. В них на некоторое время селились бездомные мужчины и женщины и спившийся люд. Потом они куда-то исчезали, а вместо них «гнездились» другие, похожие на предшественников. Среди них кипели страсти: драки, ругань, пьяные оргии, крики и песни.

Но что характерно, улица-то была, а вот дороги не было. Не дорога, а полоса препятствий с ямами и колдобинами. Поздней осенью в этих углублениях застывала вода, образовывая на покатой дороге ледяные проплешины. И ходить было очень непросто.

Ночью улица в основном освещалась лунным светом. Уличных фонарей не было, хотя электрические столбы стояли. Эта улица напоминала большую горьковскую ночлежку, где ютились его герои пьесы «На дне». И это было в самом центре Казани! Где буквально в сотне метров от этой улицы красовались сверкающие мрамором и зеркальными стёклами здания и дворцы.

На границе этих социальных и архитектурных контрастов и поселился Марат Билялов.

Вот уж, действительно, гримасы истории, её повторения неожиданны. На улице, где жил Максим Горький, через сто с лишним лет образовалось социальное дно, по масштабам гораздо большее, чем в его время. Эта улица олицетворяла не только дно района, но и всего города, ибо в России бедных и нищих после великой криминальной революции девяностых годов прошлого века было гораздо больше, чем скромно живущих, именуемых средним классом.

…Прошло несколько дней, как Билялов уволился с прежней работы и вместе с тем ушёл от Елены Шакировны. Возвращаясь как-то вечером домой, Марат, как обычно, смотрел больше под ноги, чтобы не упасть, нежели по сторонам. Проходя мимо одного из заброшенных домов с пустыми глазницами окон, он не заметил, как со второго этажа на него сбросили рыбацкую капроновую сеть, а из чёрных проёмов окон выпрыгнули дюжие молодцы и быстро скрутили Билялова. Затем бросили в «Газель», грузовой фургон, в тёмном чреве которого находился гроб. Ему заклеили рот скотчем. Открыли крышку гроба и попытались запихнуть туда Марата. Один из нападавших держал наготове молоток и гвозди, чтобы заколотить крышку гроба. Но сеть, которая толстым коконом обволакивала всё его тело, не позволяла плотно закрыть крышку, и тем более заколотить её.

— Гони, Туфан, на кладбище, — приказал шофёру один из бандитов, который придерживал крышку, чтобы она не спадала с гроба.

Билялов, как в кошмарном сне, в первую минуту не мог поверить в реальность происходящего. Но когда увидел гроб, холодный пот прошиб всё тело. Марат вспомнил угрозу о том, что, если он не оставит Елену Шакировну, его закопают ночью на кладбище.

Машина тем временем беспрепятственно миновала центр города и помчалась к кольцевой дороге в сторону городского кладбища «Сухая река».

Один из бандитов писклявым тенорком спросил другого: «А чего его так далеко везти, не лучше ли похоронить на Арском кладбище? Как говорится, хорошему человеку — хороший гроб и хорошее престижное кладбище…»

— С Раджой [3] не договорились, — ответил хриплый пропитый голос, — бабок много заломил.

— Да вон на сельских кладбищах можно и без бабок похоронить, хоть сотню фраеров за ночь.

— Дурак ты, Гаврюха, на выездах из города стоят ментовские посты. Где гарантия, что не остановят для шмона…

— А этого фраера за что мочат?..

— С роковой замужней бабой связался… Его предупреждали, чтобы не запрыгивал на неё, а он не послушал, — пояснил хриплый голос.

— Дак этот козёл трахал бабу крутого мужика или бабу нашего братка? — вопрошал писклявый голосок. — Я одного такого бычка на зоне сделал евнухом. Чтоб больше не залазил на чужих тёлок.

— Гаврюха, — хриплый голос прервался кашлем, затем продолжил: — Ты давно стал праведником? Забыл, как спал с женой музыканта? Как только видел афиши о выступлении оркестра, в котором он играл, так сразу запрыгивал к ней в койку. Да ещё не один, а с корешом — втроём кувыркались.

— Что позволено Юпитеру, то не позволено быку, — просипел Гаврюха. — Ты, Ряпа, тоже не святой: спал с женой солдата-фронтовика и искал себя в списках награждённых, считая, что за это должны наградить медалью «За отвагу».

— Но я же не надеваю маску святого праведника, как ты.

— А вообще ты, Ряпа, не прав, сравнивая меня с этим бычком. Он уже, считай, покойник, а я до ста лет буду жить.

Сидевшие в фургоне едва не свалились с сидений от резкого торможения и столь же резкого поворота.

Гроб, в котором лежал Марат, сдвинулся к борту и прижал ноги бандитам. Те, с руганью, пытались поставить гроб на место. Но машина, набирая скорость, понеслась по ухабам, и гроб, громыхая на металлическом полу, то и дело сдвигался к бортам.

— Гаврюха! А ну постучи Туфанчику, какого хрена он тут выкобенивается, — скомандовал Ряпа, — тоже мне Шумахер из Задрищева.

Сидевшие в фургоне не видели, что их «Газель» сначала ослепила дальним светом водителя милицейского «уазика», затем не остановилась на требование работников милиции. Вместо этого «Газель» рванула во весь дух и понеслась по узким улочкам пригородного посёлка, не разбирая колдобины и ухабы.