Чтение онлайн

Эррол Рич должен принять смерть за разбитое стекло.

Он вел грузовик — свою старенькую облезлую колымагу с треснутым лобовым стеклом, — когда услышал окрик:

— Э, черный!

Тут в него, раня лицо и руки, брызнули осколки лопнувшего лобового стекла, а между глаз что-то припечатало. Он машинально дал по тормозам, одновременно почувствовав на себе мокрое. Оказалось, в него прилетела пивная бутылка, успевшая опростаться на сиденье и штаны.

Моча. Они сообща в бутылку помочились и запустили ею в машину. Эррол отер жидкость с лица (окровавленный рукав при этом отделился) и увидел троих мужчин, торчащих у обочины возле бара.

— Кто бросил бутылку? — невозмутимо спросил он.

Никто из троицы не ответил, но тайком все порядком струхнули. Эррол Рич был рослым, атлетического сложения. Они-то думали, что ниггер утрется и проедет мимо, а он мало того что остановился, так еще может и двинуться один на троих.

— Ты, Малыш Том? — Эррол остановился перед Томом Руджем, хозяином бара. Тот лишь отвел глаза. — Если так, то лучше признайся сейчас. Или я сожгу дотла твой сраный сарай.

Малыш Том нерешительно промолчал, и тогда Эррол Рич, который этого крысенка всегда недолюбливал, подписал себе приговор тем, что выдрал из кузова доску и повернулся к троице, которая оторопело застыла — вернее, не застыла, а попятилась, ожидая, что чернокожий сейчас напустится. Но вместо этого Эррол швырнул полутораметровую планку в переднее окно заведения Малыша Тома, после чего сел в грузовик и уехал.

И вот теперь Эррола Рича предадут смерти за лист замызганного стекла, и весь городишко съехался, чтобы это лицезреть. Эррол смотрит на них, этих богобоязненных людей — соль здешней земли, скромных тружеников и тружениц, — и чувствует жар их ненависти, предвкушение грядущей расправы.

«Я умею чинить вещи, — думает он. — Беру то, что сломано, и налаживаю».

Мысль эта приходит словно из ниоткуда. Эррол пытается ее прогнать, но она, как ни странно, упорствует, не желает уходить.

«У меня дар. Я могу взяться за движок, за приемник, даже за телевизор, и починить. И не надо мне ни инструкции, ни на кого-то учиться. Это дар. Дар, которого скоро не будет».

Эррол оглядывает толпу, застывшие в ожидании лица. Он видит подростка лет четырнадцати-пятнадцати. Глаза мальчишки возбужденно горят. Эррол узнаёт его, а также отца, приобнявшего мальчика за плечи. Помнится, этот человек как-то приносил свой радиоприемник, упрашивал починить его до начала лошадиных бегов в Санта-Аните, так как без скачек ему не жизнь. И Эррол приемник починил, заменив в нем испорченный динамик. Вы бы видели, как этот человек его благодарил и доллар положил сверху за то, что Эррол пошел навстречу.

Поймав на себе взгляд Эррола, человек поспешно отводит глаза. Помощи ждать неоткуда. Ни помощи, ни пощады от этих людей. И теперь ему предстоит умереть за какое-то разбитое окно, а свои движки и приемники эти люди доверят кому-нибудь другому, пусть даже чинит он хуже, а за работу берет больше.

Ноги у Эррола связаны, и на «линкольн» он вынужден взбираться мелкими скачками. На крышу драндулета его взволакивают все те же люди в клобуках и, тычком заставив опуститься на колени, надевают на шею веревку. На предплечье самого крупного из них Эррол замечает наколку: ангелочки держат знамя с надписью «Катлина». Эта рука и затягивает веревку. На голову Эрролу льется бензин; Эррол вздрагивает. Вот он поднимает взгляд и произносит слова, свои последние слова на этом свете.

— Не жгите меня, — просит он.

Он уже смирился с неотвратимой участью — с тем, что этой ночью ему предстоит уйти. Но так не хочется гореть!

— Господи, прошу, не дай им меня сжечь.

Остаток бензина человек с наколкой выплескивает Эрролу Ричу прямо в глаза, ослепляя, и слезает на землю.

Эррол Рич начинает молиться.

Первым в бар зашел невысокий белый. В нос здесь шибала застойная кисловатая вонь пролитого пива. Вокруг стойки пыльным сугробом высились подметенные, но не убранные окурки. Пол в тех местах, где подошвы и каблуки затаптывали мерцающий пепел от сигарет, был в смазанных черных пятнах. Оранжевая краска стен взбухала и лопалась нарывами, как пораженная кожа. Не было здесь ни картинок, ни фотографий — лишь пара-тройка пивных логотипов на стенах, да и то лишь там, где требовалось прикрыть особо вопиющие следы общей убогости.

Это заведение и баром-то назвать можно было с натяжкой: так, забегаловка метров двенадцать в длину да десять в ширину. Стойка находилась слева и имела форму хоккейного конька передним заостренным концом к двери. К залу примыкали кабинетик и кладовая. Туалет находился за баром, возле задней двери. Справа в помещении были четыре отгороженных приватных стойла, слева — пара круглых столиков.

У барной стойки сидели двое, еще один стоял с той стороны. Всем троим было за пятьдесят. Те двое, что у стойки, были в бейсболках, несвежих майках под еще более несвежими рубахами и в дешевых джинсах. У одного на ремне висел длинный нож, у другого под рубахой был спрятан пистолет.

Человек за прилавком в молодости, возможно, был в неплохой физической форме — плечи, грудь и руки все еще мускулистые, но уже обросли подушками жира, а груди как у старой шлюхи. Под мышками некогда белой рубашки с короткими рукавами — желтые пятна застарелого пота, а штаны висят чуть ли не на середине бедер, по подростковой моде, нелепой для того, кто этот возраст давно миновал. Желтые волосы все еще густы, а лицо обильно поросло клочковатой недельной щетиной.

Вся троица увлеченно смотрела хоккей по старому телику над стойкой; тем не менее на вошедшего дружно обернулись. Вошедший был небрит, в грязных кроссовках, мятых слаксах и попугайской гавайской рубахе. Такому место где-нибудь на Кристофер-стрит (если б сидящие еще знали, где она находится). [1] И все-таки типаж был им определенно знаком.

Неважно, насколько этот тип небрит и как небрежно одет: слово «гей» у него, можно сказать, на лбу написано.

— Можно пива? — спросил он, подходя к стойке.

Бармен с минуту демонстративно не двигался, но все же вынул из холодильника банку «Будвайзера» и пустил по столешнице.

Незваный гость, поймав банку, воззрился на нее так, будто увидел «Будвайзер» впервые.

— А еще что-нибудь есть?

— «Буд» безалкогольный.

— Вау, — ухмыльнулся нахал. — Надо же, какой выбор.

Бармен колкость проигнорировал.

— Два пятьдесят, — сказал он.

Прейскуранта над стойкой не было.

Вынув толстую скатку банкнот, вошедший отсчитал три, после чего положил сверху пятьдесят центов мелочью, чтобы чаевые составили доллар. Три пары глаз проследили, как стройные, изящные руки прячут деньги обратно в карман, после чего взоры вернулись к экрану. Голубоватый гость устроился в кабинке позади завсегдатаев и, припав спиной к углу, задрал ноги и тоже уставился на экран. Так вчетвером они просидели минут пять, пока дверь не открылась и в бар не вошел еще один посетитель, с незажженной сигарой во рту. Он ступал так тихо, что его заметили уже в метре от прилавка, причем один из сидящих сказал бармену:

— Том, глянь-ка, у тебя в баре цветные.

Малыш Том и мужчина с ножом нехотя отвлеклись от просмотра и взыскательно оглядели темнокожего, который уже успел устроиться на стульчике у края стойки.

— Можно виски? — попросил он.

Малыш Том не пошевелился. Нет, подумать только: сначала пидор, а за ним еще и ниггер. Во вечерок. Взгляд бармена с лица темнокожего гостя перекочевал на его двубортное пальто, дорогую рубашку и отглаженные джинсы.

— Ты из дальних мест, мальчик?