Чтение онлайн

— Я думаю, мистер Блайт, нам с вами следует поговорить, — подал голос Сандквист. — Наедине.

Это слово он сопроводил веским взглядом в сторону Рут: дескать, разговор предстоит мужской, а потому негоже, если его будут прерывать или сбивать с курса женские эмоции, даром что они идут от сердца.

Блайт поднялся, и они с Сандквистом прошли на кухню. Рут Блайт осталась сидеть на софе. Медведь, встав, нерешительно вынул из жилетки пачку «Мальборо».

— Пойду, мэм, курну на воздухе, — буркнул он.

Рут Блайт в ответ лишь кивнула и проводила взглядом спинищу Медведя. При этом она приставила к губам кулачок, как будто оправлялась от только что полученного удара — ведь это именно она подговорила мужа отказаться от услуг Сандквиста. Видимо, супруг пошел ей навстречу лишь потому, что сыщик в своем расследовании явно пробуксовывал, хотя, судя по всему, я не вызывал у Ирвинга Блайта особых симпатий. Что касается его жены, то она при всей своей миниатюрности скрывала в себе недюжинную энергию и бойцовскую хватку (в конце концов, терьеры тоже не отличаются ростом).

Мне вспомнились репортажи об исчезновении Кэсси Блайт. Тогда Ирвинг и Рут вместе сидели за столом, а рядом с ними сидел Эллис Ховард, заместитель начальника полиции Портленда. Рут Блайт сжимала в руках фотографию дочери. Потом, когда я согласился взяться за повторное расследование дела, она передала мне видеокассету с их пресс-конференцией, а также вырезки из газет, фотографии и месяц от месяца сокращавшиеся по объему и содержанию сообщения Сандквиста. Шесть лет назад я считал, что Кэсси Блайт больше напоминает своего отца, чем мать, однако по прошествии лет мне стало казаться, что у нее больше сходства именно с Рут — выражение глаз, улыбка, даже волосы. Каким-то странным образом Рут Блайт постепенно преображалась, обретая черты своей дочери, словно становясь через это для своего супруга и дочерью и женой одновременно; и какая-то часть Кэсси по-прежнему жила вопреки тому, что тень от утраты делалась все длиннее.

— Ведь он лжет? — спросила она, когда Медведь вышел.

У меня мелькнуло секундное желание уклониться от ответа: мол, я точно не знаю, ни о чем нельзя гадать наперед. Но сказать ей такое у меня не повернулся язык. Она не заслуживала лжи, как, впрочем, и жестоких слов о том, что надежды нет и дочь никогда не возвратится.

— Похоже на то, — ответил я коротко.

— Но зачем он это делает? Для чего нужно так истязать нас?

— Я не думаю, миссис Блайт, что он пытается вас истязать. Я имею в виду Медведя. Он просто идет на поводу.

— У Сандквиста?

На этот раз я не ответил.

— С вашего позволения, пойду-ка я поговорю с Медведем.

Я встал и направился к передней двери. Лицо Рут Блайт в оконном отражении излучало муку; она металась между желанием уцепиться за надежду, которую давал ей Медведь, и пониманием того, что при малейшем соприкосновении с реальностью эта надежда развеется как дым.

Снаружи Медведь, попыхивая сигаретой, пытался завлечь в игру собаку Блайтов, но та его игнорировала.

— Эй, Медведь! — окликнул я его.

Медведь мне помнился еще смолоду, когда он был лишь чуток поменьше и самую малость глупей. Его семья — мать, отчим и две старшие сестры — жила в Эйконе, сразу за Сперуинк-роуд. Домик у них был небольшой, а семья вполне приличная: мать работала в «Уолмарте», а отчим развозил газированные напитки с завода. Потом предки умерли, а сестры обосновались неподалеку, одна в восточном Бакстоне, а другая в южном Уиндэме — очень удобно для того, чтобы навещать братца с передачками, когда он в двадцать лет сел за хулиганство на три месяца в местное исправительное учреждение. Это было первое знакомство Медведя с тюрягой, и несколько следующих лет он божьей милостью повторно туда не попадал. Потом он некоторое время шоферил у каких-то деляг из Ривертона и вдруг экстренно отбыл на жительство в Калифорнию — вскоре после территориального спора, по итогам которого остались один труп и один калека. Прямого отношения к тем разборкам Медведь не имел, но, как говорится, береженого бог бережет, и сестры уговорили брата уехать подальше. И вот он в Лос-Анджелесе пристроился чистильщиком кухонь, но опять связался с дурной компанией, что закончилось для него тюрьмой «Мул-Крик». Истинной злобности в Медведе не было, что тем не менее не делало его безобидным. Он был орудием в чужих руках, на все готовым за посулы — где денег, где работы, а где и просто дружбы. На мир Медведь глядел сквозь мутные очки смятения, и в голове у него всегда была каша. Вот теперь он вернулся в родные места, однако смятения и каши нисколько не убавилось; по-прежнему он чувствовал себя здесь чужим.

— Мне с тобой говорить нельзя, — сказал он, когда я подошел.

— Почему?

— Мистер Сандквист не велел. Говорит, от тебя одни неприятности.

— Какие именно?

Медведь с прищуркой погрозил пальцем.

— Ишь ты какой. Думаешь, у меня ума нет?

Я шагнул на лужайку и присел на корточки, протянув руки. Пес тут же поднялся и, вильнув хвостом, осторожно приблизился. Обнюхал мне пальцы и сунулся между ними влажным носом, давая почесать за ушами.

— О. А ко мне так не подошел, — заметил Медведь чуть ревниво. — С чего бы?

— Может, ты его напугал, — ответил я и даже устыдился, заметив на лице Медведя огорчение. — Да нет, наверно, он просто мою собаку от меня учуял. Что, боишься Медведища, дружище? Не бойся, он не страшный.

Медведь опустился рядом медленно и мирно, как только позволяли его габариты, и чуть коснулся своими лапищами черепа собаки. Та с некоторым испугом стрельнула глазами — я почувствовал, как она напряглась, — но, поняв, что от здоровенного чужака не исходит угрозы, расслабилась. Глаза у пса под совместной лаской наших пальцев блаженно прикрылись.

— Это собака Кэсси Блайт, — сказал я.

Рука Медведя, осторожно поглаживающая собачью шерсть, на секунду замерла.

— Хорошая псина, — сказал он.

— Да, славная. Медведь, зачем ты все это делаешь?

Он не ответил, но глубоко в глазах мелькнула вина — мелкой рыбешкой, чующей приближение хищника. Он убрал было руку, но собака, подняв морду, ткнулась ему носом в пальцы, и он продолжил почесывание. Ну и пусть.

— Я знаю, Медведь, ты никого не хочешь обидеть. Помнишь моего деда? — Мой дед когда-то был помощником шерифа в округе Камберленд. Медведь молча кивнул. — Он мне как-то сказал, что видит в тебе доброту, даже если ты сам ее не всегда замечаешь. Он говорил, в тебе есть запас доброты, чтобы стать порядочным человеком, — Медведь взглянул на меня. Смысл моих слов, похоже, не вполне до него доходил, но я продолжил: — А вот то, что ты делаешь сегодня, хорошим назвать нельзя. Ни хорошим, ни порядочным. Эти люди теперь будут переживать, изводиться. Они потеряли дочь, и им от всей души хочется, чтобы она была жива, пусть даже не здесь находится, а в Мексике. Ты понимаешь? Жива, и точка. Но мы-то с тобой, Медведь, знаем, что это не так. Мы знаем, что ее там нет, — Медведь окончательно притих, словно надеясь, что я сейчас как-то растворюсь и перестану его терзать. — Что он тебе наобещал?

Плечи у Медведя поникли, но признаться ему было как будто в облегчение.

— Сказал, что даст пятьсот баксов и, может, подгонит какую-нибудь работенку. Мне сейчас деньги нужны позарез. И без работы тоже никуда. После срока знаешь как трудно приткнуться? От тебя, говорит, все равно толку нет. А вот если я расскажу, как он меня научил, то это им на благо будет.

У меня камень упал с плеч, хоть и остался гнет огорчения — как будто я заранее ощутил частицу той боли, которую испытают Блайты, услышав от меня, что Медведь по наущению Сандквиста сказал им заведомую неправду. Вместе с тем обвинять Медведя мне было сложно.

— У меня есть друзья в Пайн-Пойнте, в рыбацком кооперативе, — сказал я. — Слышал, им нужен помощник. Могу замолвить за тебя словечко.

Он испытующе поглядел на меня:

— Да ну?

— Точно. А я могу сказать Блайтам, что их дочери в Мексике нет?

Медведь сглотнул.

— Ты уж извини, — проговорил он. — По мне, так лучше б она там была. Лучше б я ее там видел. Значит, ты им расскажешь? — Ну ни дать ни взять великовозрастный дитятя, не способный взять в толк, на какие мучения он обрекает людей.