Чтение онлайн

Воды Конгари помечают границы округов Ричленд и Кэлхун, задавая пределы местной политической власти, полицейским правомочиям, юрисдикции и сотне прочих мелких факторов, определяющих повседневную жизнь тех, кто населяет окрестности. Пройдя по реке миль двенадцать, я поравнялся с гигантским павшим кипарисом, ствол которого наполовину уходил в воду. Это дерево, сказал старик лодочник, метит границу земли штата и начало частных угодий — участок болота протяженностью в пару миль. Где-то здесь, возможно, поблизости от реки, находится обиталище Терея. Хорошо, если оно не слишком скрыто от глаз.

Я принайтовил лодку к кипарису и спрыгнул на берег. При этом внезапно замер дружный хор сверчков и возобновился лишь после того, как я отдалился. Придерживаясь берега, я искал признаки тропы, но ничего не замечал. Свое присутствие Терей маскировал неплохо. Протоптанные тропы даже если и существовали здесь до его посадки, то с тех пор давно уже заросли, а расчищать их он явно не пытался. Я постоял на берегу, высматривая какие-нибудь отметины, которые помогли бы сориентироваться при возвращении к реке, после чего направился в глубь болота.

Я втянул воздух в надежде учуять дымок костра или чад пригорелой еды, но ощутил лишь сырость и запах растительности. Оставил позади себя пролесок амбровых деревьев, черных дубов и водных нисс с лиловыми плодами. Внизу росли папайя, ольха и кусты остролиста, такие густые, что под их буровато-зеленой рябью почти не различалась сырая скользкая земля, усеянная листвой и порослью помельче. Один раз я чуть было не угодил в тенета колючего паука-вязальщика, темной звездочкой висящего в центре своей сетчатой галактики. Паучок был безобидный, однако водятся здесь и такие, что не чета ему. Лично мне пауков за истекшие месяцы хватило по гроб жизни, поэтому я обзавелся прутом длиной в полметра и теперь при ходьбе использовал его как посох и как щуп.

Я шел уже минут двадцать, когда поодаль увидел старенький приземистый дом: прихожка спереди и две комнатки сзади; впрочем, спереди к нему было пристроено крытое крыльцо, а сзади вдоль всего дома добавлена веранда. Грузный деревянный сруб сравнительно недавно ремонтировали, а трубу для прочности обмазали цементным раствором. В целом же с фасада дом смотрелся так, каким его, верно, и возвели в прошлом веке, когда строившие дамбы вольноотпущенники решили никуда не переселяться с Конгари. Людского присутствия не наблюдалось: пустовала натянутая меж деревьев бельевая веревка, внутри дома стояла тишина. Позади находился сарайчик, возможно, с генератором.

По неказистым ступенькам я зашел на крыльцо и постучал в дверь; ответа не последовало. Подойдя к окошку, я приблизил лицо к стеклу. Внутри виднелись стол с четырьмя стульями, старый диван и большое мягкое кресло; рядом угадывалась кухонька. Открытый проход вел в спальню, а еще один ответвлялся в другую комнату, ее дверь была закрыта. Скорее для проформы я постучал еще раз, затем обошел дом сзади. Где-то на болоте хлопнули выстрелы, приглушенные влажным воздухом. Должно быть, охотники.

Со стороны пристройки окна были наглухо задрапированы. Вначале я подумал, что это темные шторы, но, подойдя, различил следы кисти. В конце пристройки имелась дверь. Прежде чем взяться за ручку, я на всякий случай постучал опять. Дверь подалась и открылась; я осторожно шагнул внутрь, в комнату.

Первое, на что я обратил внимание, это запах, сильный и какой-то лекарственный, но не стерильный запах фармацевтики, а духмяный, травяной. Казалось, он заполнял всю комнату, где умещались койка, телевизор и рядок скромных полок, на которых вместо книг лежали стопки старых журналов — некогда глянцевых, а теперь запыленных и истрепанных.

Именно из них, видимо, и были взяты фотоснимки, чуть ли не всплошную покрывающие стены: модели, актрисы, а в одном углу целый маленький алтарь, посвященный Опре Уинфри. Женщины на снимках были в основном темнокожие; я узнал Хэлли Берри, Анджелу Бассетт, Арету Франклин, затем еще Джаду Пинкетт-Смит и даже Тину Тернер. В углу, где телевизор, висели три-четыре фотографии из местной светской хроники. На каждой присутствовало одно и то же лицо: Мариэн Ларусс. Снимки сероватым налетом покрыла пыль, однако от выгорания их уберегала темная краска на окнах. На одном из снимков Мариэн улыбалась в группе хорошеньких девушек у себя на выпускном. Второе фото было сделано на благотворительном аукционе, третье на вечеринке, которую Ларуссы устраивали с целью сбора средств для республиканской партии. И на каждом снимке Мариэн Ларусс выделялась красотой подобно маяку на фоне берега.

Я приблизился к койке. Лекарственный запах был здесь сильнее, а простыни усеяны бурыми пятнами вроде расплесканного кофе. Были и кляксы помельче, не такие густые, некоторые с кровавыми разводами. Я аккуратно коснулся простыни — пятна на ощупь были влажноваты.

Отойдя, я случайно обнаружил укромную ванную, а вместе с ней и источник лекарственного запаха. Там стоял таз с густой, пахучей коричневой жижей, по консистенции напоминающей обойный клей; сейчас она вязко стекала с пальцев, которые я туда окунул. В этом закутке особняком стояла ванна; рядом с ней в стенке был поручень, и еще один вделан в пол. В углу стоял опрятного вида унитаз, а пол был со знанием дела выложен дешевым кафелем.

Зеркало отсутствовало.

Я вернулся в спальню и проверил содержимое небольшого шкафа. И внизу, и на полках грудой лежали белые и бурые простыни. И опять же нигде не было зеркала.

Снаружи снова донеслись выстрелы; теперь они были ближе. Я наспех прошелся по остальным помещениям, в шкафу большей спальни обнаружив мужскую одежду, а также женскую — дешевую, немодную — в старом сундучке; запас консервов в кухонной зоне, вместе с чищеными-перечищеными кастрюлями и сковородками. В углу за диваном пряталась пыльная раскладушка, которую, судя по всему, никто уже сто лет не раскладывал. Надо отметить, что все в доме было безукоризненно чистое. Телефона здесь не было, а когда я на пробу щелкнул выключателем, свет зажегся не сразу; лишь спустя какое-то время комнату заполнило тусклое, зыбко дрожащее оранжевое свечение. Я выключил свет и, открыв дверь, ступил на крыльцо.

Среди деревьев двигались три человека. Двоих я узнал: тот самый дуэт из бара. И скинхед, и прилизанный брюнет были в той же одежде (спали в ней, что ли?); третий был тем самым пузаном, что вместе с брюнетом караулил меня в аэропорту на въезде в Чарльстон. На нем была коричневая рубаха, а через плечо висело ружье. Он заметил меня первым и тут же вскинул руку; вся троица приостановилась на линии деревьев. Какое-то время все мы молчали; наконец я почувствовал, что должен нарушить тишину, хотя бы из приличия.

— Что-то не по сезону охотимся, а?

Старший — тот самый, что вчера сдерживал в баре скинхеда, — улыбнулся, можно сказать, с грустинкой.

— У нас охота всесезонная, — откликнулся он. — Там кто-нибудь есть?

Я покачал головой.

— Именно это я ожидал от вас услышать, — заметил он, — даже если бы кто-то там и был. Надо быть осмотрительнее с теми, у кого вы берете лодки, мистер Паркер. Или хотя бы немного доплачивать, чтоб держали язык за зубами.

Винтовка у него висела на груди, но я видел, как он пальцем передвинул предохранитель.

— Идите-ка сюда, — сказал он, — у нас к вам дело есть.

Я как раз вбегал в дом, когда первый выстрел сотряс дверную раму. Доставая из кобуры пистолет, я пронесся сквозь жилище, и в тот момент, когда огибал сарай с генератором, вторая пуля справа от меня выщербила кусок коры из ближнего дуба.

И вот я уже в лесу, под сводчатым зеленым потолком недосягаемой листвы. Глядя себе под ноги, я ломился сквозь заросли ольхи и остролиста. Был момент, когда я поскользнулся на шелковистых листьях и грянулся боком. На секунду замерев, я вслушался, но не уловил признаков погони. Зато приметил в сотне шагов, среди деревьев, что-то коричневое: того толстяка. Он выдавал себя лишь тем, что крался на фоне зелени. Остальные должны быть где-то с боков, высматривая меня. Пытаются окружить. Сделав глубокий вдох, я навел мушку на коричневое пятно и плавно нажал на спусковой крючок.