Чтение онлайн

— Хорошо бы сейчас попариться в баньке, — сказал Ерофей.

— А наши-то в Николаевске в городской бане отмываются, — сказал Фома. — Орлов-то уж любит попариться, я знаю.

Пиапон закурил, прислушиваясь к неторопливому разговору товарищей. Он тоже в последнее время много думал о доме, о семье и должен был сознаться Токто, что тоже соскучился по внукам. Он теперь часто видел сны о Богдане, о дочерях и внуках.

— Командир, может, навстречу пойти ульчам, помочь им, — предложил Калпе, которому стало невыносимо безделье.

Павел Григорьевич перестал барабанить пальцами, поднялся со стула, сделал несколько шагов взад и вперед между сидящими на полу партизанами.

— Хороший наконец совет ты подал, Калпе, — сказал он. — Правильно, надо пойти встречать ульчей, помочь им. Чем быстрее пушка прибудет сюда, тем скорее мы уничтожим отряд полковника Вица. Калпе, собери человек десять и иди помогай каюрам.

Калпе с радостью бросился выполнять приказ командира, через час его отряд вышел из Круглого.

Пиапон проводил брата и с отрядом в двадцать человек ушел на маяк заменять караульных. С ними шел и Павел Григорьевич.

— Не волнуйся, Пиапон, — говорил он, когда партизаны гуськом шли по узкой тропинке между густыми кустами. — Я думаю, Богдан невредим и здоров. Ты слышал, что Николаевск был сдан без боя, партизаны вошли в город мирно.

Узкая тропинка выбежала на чистое обласканное ветрами белое поле и спускалась вниз к узкому перешейку, соединявшему маяк с материкам. Отсюда как на ладони виднелся маяк, дом, в котором отсиживались белогвардейцы; направо, насколько хватало взору, раскинулся Татарский пролив, слева ковшом лежала бухта Де-Кастри.

Пиапон остановился, пропустил мимо себя партизан. Павел Григорьевич встал рядом.

— Как только расправимся с полковником Вице, вернемся в Мариинск и я сам запрошу Николаевск, — сказал он, глядя на маяк. — Пока не ответят, буду сидеть на аппарате. Ты не беспокойся, все будет хорошо.

«Одну ночь еще ждать, — думал Пиапон, спускаясь к узкому перешейку, вслед за партизанами. — Послезавтра я узнаю, как там мой Богдан…»

В палатке, укрытой за густыми деревьями и кустарниками, возле жаркого каминка сидели караульные. Среди них были и Токто с Понгсой, Дяпа с Бимби.

— Новости есть? — спросил Пиапон.

— Нет, — ответил Пиапон.

Этот короткий разговор происходил на каждой смене караулов, раз спрашивал Токто, а отвечал Пиапон, в другой раз роли менялись. И все присутствующие при этом разговоре знали, что Токто с Пиапоном говорят о телеграмме из Николаевска.

Пиапон прошел по снежной траншее к наблюдательному пункту. Здесь уже находилось несколько партизан с Тихоном Ложкиным. Каменный дом серой глыбой закрывал голубое небо, белые облака. Дом молчал. Партизаны тоже молча смотрели на чернеющие проемы окон, с белыми бумажками и тряпичными затычками пулевых дыр.

— Завтра от дома одни камни останутся, — сказал Тихон.

Ночь прошла спокойно, белогвардейцы не подавали признаков жизни. Но в партизанской палатке в эту ночь не затихали голоса, партизаны говорили о своих семьях, детях: этой ночью сокращалось время встречи с женами, детьми и родственниками, может быть, сразу на месяц, а может, и больше.

Утром, когда взошло солнце, взоры всех караульных были направлены не на серый каменный дом, а в Круглое.

На берегу Круглого толпились партизаны, там они всегда собирались, когда приезжали ульчи с продовольствием. Но теперь они привезли долгожданную пушку!

— Эй, беляки-гады, помолитесь перед смертью, — закричал кто-то из караульных, и партизаны подхватили его клич.

Какие жестокие слова! Но в этом кличе больше было радости, чем злости.

— Кончилось, слава богу, наше сидение! — сказал Тихон и ткнул кулаком в плечо Пиапона.

Пиапон не поверил своим глазам. «Это хмурый, немногословный Тихон!» — И тоже засмеялся.

Через полтора часа пушку подвезли к перешейку и стали устанавливать на виду у противника. В палатку пришли еще человек тридцать партизан. Лыжный отряд Павла Глотова готовился к штурму логова полковника Вица.

— Товарищи, а каково полковнику, а? Он ведь видит эту пушку, — говорил Тихон. — Теперь-то он поверил, что Николаевск наш.

Пиапон уже третий раз проверял винтовку, хотя и знал, что она безотказна, третий раз проверял обойму — все ли патроны новые. В этом бою ни один патрон не должен дать осечки.

«Может, сейчас я встречусь с той собакой, с усиками, — думал Пиапон. — Я не должен промахнуться, должен попасть ему прямо в лоб».

В первые дни осады маяка Пиапон с нетерпением ждал встречи со своим мучителем, и гнев, и жажда мести жгли ему грудь, но проходили утомительные в своей опостылости дни, и Пиапон физически чувствовал, как исчезал гнев, как утихала жажда мести.

Теперь в ожидании последнего боя Пиапон опять почувствовал, как вселяется в его грудь гнев, он должен быть сейчас злым, потому что без злости нельзя сражаться с врагами.

Вдруг он вздрогнул от звона разбиваемых стекол и увидел разбитое окно серого дома, белое полотнище на древко, выползавшее из окна. Вот оно вылезло, заполоскалось на ветру.

— Сдаются, гады! — процедил кто-то сквозь зубы.

— Не обман это?

— Теперь им не до обмана.

Через четверть часа из дома вышли два офицера с белым флагом и направились к позиции партизан. Навстречу им поднялся Павел Григорьевич. Встретились они на полпути.

— Мы уполномочены вести переговоры, — сказал один из офицеров.

— Где полковник Виц? — спросил Глотов.

— Ему нездоровится.

— Условия наши. Сдаться без промедления. Все по одному выходят из укрытия без оружия. Оружие оставить в доме. Срок исполнения — немедленно.

— Скажите, вы нас расстреляете?

— Если вы запятнали себя кровью безвинных людей. Принимаете наши условия?

— Да.

Офицеры вернулись в дом. Глотов вызвал пятнадцать партизан, они должны были принимать капитулируемых солдат и офицеров полковника Вица. Остальные партизаны оставались в траншее, готовые отразить возможную провокацию.

Пиапон стоял возле Глотова со вскинутой винтовкой.

Открылась дверь, и показался первый офицер с поднятой рукой. Он был бледен, изможден, со впалыми щеками, испуганно бегающими глазами, шинель на нем висела будто с чужого плеча. Офицер спустился с крыльца, двое партизан проверили его карманы, отобрали документы.

Пиапон, не опуская глаз, смотрел на офицера, мысленно приклеивал к его безусому лицу щегольские усики, придал выпуклость впалым щекам, но лицо офицера не становилось от этого знакомым, ненавистным. За первым офицером вышли второй, третий, четвертый. Все они дрожали то ли от холода, то ли от страха — не разберешь. Одни прятали глаза, другие, наоборот, заглядывали в лица партизан, точно сами искали знакомых. От их прежнего офицерского лоска не осталось и следа.