Чтение онлайн

— А мы с белыми потягаться на лыжах идем?! — рассердился Калпе.

— Нет, но…

— В снежки с полковником будем играть, — сказал Дяпа.

— Ты один будешь, тебя могут убить, — высказал Токто затаенную тревогу за жизнь Богдана.

— Я не один, в Николаевск много нанай идут.

— Но ты будешь без нас, — сказал Пиапон.

— Оставайся, — сказал с грустью Токто. — Я тебя, как сына, люблю…

Богдан сидел с опущенной головой. Пиапон видел его торпоан, [75] он находился не как у всех на макушке, а правее и ниже к затылку. Пиапон в детстве много раз ворошил волосы отца и всегда удивлялся такому необычному расположению торпоана и, только став взрослым, узнал, что люди с таким торпоаном всегда бывают волевые и упрямые, правда, никто не мог сказать, чего при этом больше — упрямства или воли.

— Ты же знаешь, ты сейчас у всех у нас сердце ногтями царапаешь, — воскликнул Калпе. — А больше всех у деда.

— Вы можете с нами в Николаевск идти, — наконец выдавил из себя Богдан.

— Ты взрослый человек, все понимаешь, — сказал Токто. — Когда одна собака в упряжке потянет в другую сторону, разве она может перетянуть всех остальных?

«Нет, нам его не отговорить», — подумал Пиапон и отошел в сторону, где Глотов беседовал с другими партизанами.

— Павел, ты отговори Богдана, может, он послушается тебя, — попросил он.

Павел Григорьевич подумал и ответил:

— Ты знаешь, он встретился с другом своим Кирбой, а Кирба совершил геройские поступки. Теперь ты понимаешь? Наш авторитет пошатнулся. Мы идем за небольшим отрядом полковника, а они идут на армию, где генералы, где японцы. Им куда интереснее, кроме всего этого, посмотреть на большие села, на город Николаевск. А еще ко всему этому у них боевая дружба и молодость.

Ночь переспали рядом, как спали всю дорогу. Пиапон чувствовал себя глубоко обиженным. Утром Калпе с Дяпой, не попрощавшись с Богданом, вышли надевать лыжи. Пиапон долго завязывал мешок, а Токто, как никогда раньше, раскуривал трубку. Опять молчали. Первым не выдержал Пиапон. Он подошел к племяннику, обнял и поцеловал в обе щеки. Говорить он не мог, чувствовал, если скажет слово, то голос выдаст его. Богдан всхлипнул и прошептал:

«Дедушка, ты же знаешь, я не могу по-другому. Мы встретимся, обязательно встретимся». Пиапон прижал его еще крепче к груди и вышел. Вслед за ним вышел Токто, что-то бормоча, Пиапон разобрал только одно слово: «Неблагодарный».

Пиапона грызла обида, она глубоко где-то внутри его тела мышью засела в уютном гнезде. Он обижался на племянника и в то же время оправдывал его.

— Ты о Богдане думаешь? — спросил Токто, пристраиваясь рядом.

— О нем. Всю душу вывернул, все болит.

— Упрямый, с малых лет упрямый.

— Самостоятельный.

— В большого деда пошел, он тоже редко кого слушался, все делал по-своему.

— Пота с Идари мне наказывали беречь сына, а как теперь беречь?

— Я тоже об этом думаю, я ведь тоже не меньше забочусь.

Ветер усиливался, задымила поземка, постепенно закрывая дальний край озера Кизи. Проводник-ульч уверенно вел отряд к поселку Кизи. Пиапон немного отвлекся от мыслей о Богдане. Отвлекали его собаки, тащившие тяжелые нарты с партизанским грузом. Они устали, высунули красные языки и дышали с хрипом. Отряд замедлил движение, люди пришли на помощь собакам.

— А большое озеро, это Кизи, — говорил Токто, — как наше, Болонское. Не бывал я в здешней тайге.

Собаки совсем обессилели, хватали на ходу снег. Сделали небольшой привал. Лыжники сели на нарты, закурили. Рядом с Пиапоном сели Тихон Ложкин и Фома Коровин.

— Зима ноне шибко сердитая, — сказал Фома.

— Отродясь не помню такую, — сказал Тихон, — Ты, Пиапон, помнишь токую метельную зиму?

— Помню. Были такие, — ответил Пиапон.

— Энтот полковник не мог на лошадях-то, — сказал Фома.

— Да уж куда там, в тайге видел же какой снег, — сказал Тихон. — Самые отъявленные головорезы бежали. Знают, собаки, пощады не будет. Встренуть бы тех гадов, которые наше село Синду спалили.

— Смотри, Пиапон, кто-то едет, — сказал Токто, показывая рукой на берег озера, куда шел лыжный отряд.

Партизаны примолкли, все смотрели на приближавшиеся две упряжки. Павел Глотов наблюдал за ними в бинокль, когда упряжки подошли на расстояние выстрела, он послал им навстречу двух партизан: одного русского, другого ульча. Партизаны взяли винтовки на изготовку и медленно пошли вперед. Упряжки остановились. Партизаны подошли к ним. Переговорили. Сели на нарты. Когда они подъехали, все увидели четырех испуганных ульчей. Увидев среди партизан своих, ульчи успокоились, заговорили.

— Нас попросили, обещали хорошо заплатить, — заявили они. — Среди них был богатый торговец, очень богатый торговец из Софийска. Он обещал заплатить.

Один из них развернул мешочек и высыпал на ладонь серебряные полтинники, китайские юани, давно вышедшие из денежного обращения.

«И перед смертью даже обманывают», — подумал Глотов.

— Сколько всего белогвардейцев? — спросил он.

— Много. Может, пятьдесят, может, шестьдесят.

— Оружия у них много?

— Винтовка, наганы, бомбы есть.

— А пулемет есть?

— Какой пулемет? Снег большой, какой пулемет? Пулемет тяжелый, за один пулемет два офицера могут сесть. Зачем пулемет, когда два офицера негде садиться?

— Мы вас отпускаем, — сказал Глотов. — Хотя вы очень плохо поступили, что помогли бежать полковнику и его отряду. Вы должны искупить свою вину перед красными партизанами. Из Мариинска нам будут посылать продукты, вы должны нам привозить их? Поняли?

— Поняли. Поняли, — закивали головами ульчи.

Ульчи распрощались и выехали в Мариинск. Отряд лыжников пошел на Кизи. Пурга усиливалась, и отряд совсем замедлил движение. Партизаны держались возле нарт, помогали собакам. Стало совсем темно, когда отряд добрался до другого берега озера и укрылся в тайге.

Глотов послал вперед шестерых разведчиков. Когда отряд подходил к Кизи, возвратился вестовой разведчиков Фома Коровин.

— Белых нет тама, охвицера арестовали, — сообщил он. — В кармане, сукин сын, наган держал. А жинка ейная тоже сука, в волосах запрятала маленькую пистоль, а в пистоле-то пять патронов.

Фома привел Глотова в дом, где арестовали офицера с женой. Павел Григорьевич допросил офицера, тот подтвердил рассказ ульчей.

Партизаны в эту ночь не ложились спать, выставили посты и ждали возвращения полковника Вица.

Утром на рассвете Пиапон с Тихоном вышли на свой пост. Пурга чуть затихла, но ветер гулял в высоких кронах деревьев, деревья трещали, стонали.

Пиапон вспомнил пленного офицера, дрожащего, с бегающими глазами. Он вечером присутствовал при его допросе, разглядывал его со всех сторон, но это был незнакомый человек — своего мучителя Пиапон сразу, с одного взгляда, узнал бы.

«Почему он отстал от своих, — гадал Пиапон. — Неужели из-за жены? Может, он думает, что его пощадят».

Пиапон вспомнил, как партизаны разглядывали офицера, каждый искал своего палача.