Чтение онлайн

Через два-три дня Пота впервые спросил доктора, где находится его жена, как его новорожденный мальчик. В этот день он съел утиное крылышко, выпил бульону и впервые уснул спокойным крепким сном.

— Теперь, думаю, все будет хорошо, — устало проговорил доктор и тоже плотно поел и уснул.

До сих пор удивляется Токто: ведь доктор Харапай не друг, не близкий, не родственник, даже и по национальности другой человек, но почему же он так старался, ночами не спал, недоедал, бился за жизнь Поты? И не одного только Поты, а за всю его семью. Токто до сих пор вспоминает об этом удивительном русском человеке с душевным трепетом. Благодарный охотник в знак признательности отдал ему семь лучших соболей на шапку, сшей, друг, себе теплую шапку и носи на здоровье. Но Харапай засмеялся и ответил:

— Что же это такое, друзья? Я, доктор Харапай, буду ходить в собольей шапке? Э-э, друзья, я не купец, даже не чиновник, мне не по чину носить соболью шапку!

Как ни уговаривали Токто, Пота, Кэкэчэ, Идари, — доктор так и не взял соболей.

— Обидел, Харапай, ты меня! — в сердцах бросил Пота.

— Обидел? Я тебя обидел?! — и доктор громко и раскатисто засмеялся. Пота совсем обиделся и швырнул соболей на землю. Токто тоже ничего не мог понять и хмурился. — Если я тебя обидел, друг Пота, то я всех больных так же, как и тебя, хочу обижать! — воскликнул Харапай и, звонко смеясь, вышел из фанзы. Когда захлопнулась дверь, тогда только до Токто дошел смысл слов доктора, и он тоже расхохотался. Пота совсем растерялся.

— Не понял? — спросил Токто. — Верно, ведь он тебя обидел. Ты хотел уйти в буни, а он обидел тебя, вернул к нам, на нашу землю.

Пота в этот день впервые встал на ноги. Токто уложил его на нары, укрыл одеялом, сел рядом и задумался: он опять вспомнил Полокан, умирающую жену, и его неудержимо потянуло на родную реку. Жену он и не думал найти живой, по таежным обычаям он и близко не должен был подойти к погибшему стойбищу, это место теперь будут называть сусу — запретное место, и все будут объезжать его стороной. Токто тянули к себе живые люди, он знал, что некоторые семьи убежали из Полокана в начале великого мора, убежали женщины с детьми, похоронив мужей. Каково им сейчас, если они живы? Может, где бродят малолетние дети, оставив умерших родителей. Все может быть. Мысли об этих осиротевших детях, беспомощных женщинах беспокоили Токто.

— Пота, ты почти здоров, Харапай тебя поставил на ноги, — сказал он больному. — Я поеду на Харпи, может, живой кто остался, помощи ждет.

По реке плыли последние льдины из озера Болонь, возможно, еще на озере остались кочующие поля льда, но они не опасны умелому охотнику. Токто за день собрался в путь и, с разрешения доктора Харапая, выехал на реку Харпи. Озеро Болонь очистилось ото льда, и на нем с раннего утра до поздней ночи свистели, чирикали, крякали тысячные стаи перелетных уток.

На третий день пути Токто добрался до Полокана, объехал его соседней протокой, поднялся на высокую релку и издали смотрел на родное стойбище. Он увидел свой дом, землянки соседей, фанзу старика Чонгиаки, большой дом Пэсу Киле — все дома стояли как и прежде, казалось, люди на время покинули их, уехали на весенний лов рыбы. Токто, не отрываясь, смотрел на свой дом, и ему казалось, что сейчас откроется дверь и произойдет чудо — на улицу выйдет милая старшая жена — Оба. Глаза слезились от перенапряжения, но Токто продолжал смотреть на свой дом. Чуда не произошло, дверь не открылась, и добрая Оба не вышла. Токто закрыл глаза и медленно опустился на холодную землю. Ему казалось, что в шуме ветерка слышит прощальные слова старшей жены: «Ты был всегда хорошим. Я гордилась тобой… я всегда тебе буду помогать. Я сделаюсь добрым духом… Беги, спасай Кэкэчэ, спаси мою дочь… Скажи, любила ее старшая мать… очень любила».

Ветерок шелестел прошлогодней травой, шуршал опавшими старыми листьями. Токто сидел, опустив голову между коленами, крупные слезы его падали на мертвые листья, а под этими листьями уже пробивалась новая зелень, ее еще не видно, но пройдет немного времени, и она буйно зазеленеет на этой релке, радостно зашелестит на ветру. Жизнь есть жизнь. Токто вытер мокрые глаза, последний раз оглядел свой дом, все стойбище от нижнего конца до верхнего, и мысленно попрощался с ним. Он больше никогда не увидит свое стойбище таким, каким видит сейчас, летом приедут охотники из соседних стойбищ и длинными шестами, не приближаясь к землянкам и фанзам, будут их разрушать. Так они похоронят умерших сородичей в их же собственных фанзах.

Токто вышел на берег, умыл лицо холодной горной водой и поехал дальше. Он мог бы переночевать на релке, но ему не хотелось больше видеть родное стойбище и чувствовать его близость. Только после наступления кромешной темноты он пристал к берегу и уснул в оморочке. Утром на рассвете подбил одним выстрелом трех шилохвосток, сварил завтрак и плотно поел.

«Все беженцы ушли вверх по реке, так требует обычай, таежные законы, — думал Токто. — Вниз по течению бежали только мы одни, и по течению за нами спускалась болезнь, так должно быть. Мы нарушили таежный закон, бежали к людям, им несли болезнь… Может, и правда, мы неправы были, да наше счастье, что нашелся русский человек Харапай, он спас нас всех. Но спаслись ли те, которые бежали в тайгу, вверх по реке? Не зря ли я еду?»

Недолго размышлял Токто, он был не такой человек, чтобы остановиться на полпути. Токто заезжал в каждый заливчик, поднимался на каждую релку, останавливался на больших кривунах и искал следы стоянок людей. Особенно его влекли те мысы, где тайга вплотную приступала к реке, он знал, что такие мысы излюбленные места стоянок охотников.

Охотничье чутье не обмануло Токто, на одном из мысов он обнаружил шалаш, сделанный из хвои. Он обошел вокруг шалаша, однако свежих человеческих следов не обнаружил. Тогда он заглянул внутрь шалаша и отпрянул назад: там лежало два скорчившихся трупа.

Кто они, откуда, отчего умерли? Токто этого не знал, и знать ему не следовало, он обязан их захоронить под их жильем. Токто вырезал длинный шест и без труда разрушил хвойный шалаш, хвоя покрыла оба трупа, и только в одном месте из-под нее выглядывал какой-то предмет. Это была охотничья шапка, богато разукрашенная орнаментами.

«У кого же я видел эту шапку?» — подумал Токто.

Весь день пытался вспомнить, кто был хозяином красивой шапки, но так и не вспомнил. А вечером того же дня Токто увидел дымок. Подъехал. На берегу между густыми деревцами черемухи стояла охотничья палатка, возле нее тлел костер. Вокруг никого. «Если горит огонь, значит жив человек», — подумал Токто и подошел к палатке.

— Кто-нибудь здесь есть? — спросил он.

В палатке кто-то зашевелился.

— Кто там? — спросил еле слышный женский голос.

— Выходи сюда.

В палатке заплакал ребенок, но плач этот походил, скорее, на стон, на щенячье скуление. Прошло довольно много времени, пока из палатки выглянуло изможденное женское лицо с глубоко запавшими глазами. Женщина оглядела Токто, застонала.

— Кто ты такая? — спросил Токто. — Откуда? Чем болеешь?

— С голоду умираем… — прошептала женщина.

Токто больше не стал спрашивать, принес свой котелок с остатком вареной утки и стал подогревать на огне. Потом он с ложки накормил женщину и ее сына, мальчика лет трех-четырех. Сперва он дал им по две ложки наваристого супа и, как ни просила женщина и ни плакал ребенок, — отказался больше дать. Токто много слышал, как изголодавшиеся в тайге охотники, сразу набрасываясь на еду, тут же умирали от боли в желудке.

— Потерпите, немного потерпите, пусть ваши желудки привыкнут к пище, — уговаривал он мать и ребенка.