Чтение онлайн

— Не знаю, он виноват, с него спрашивай.

— Не сердись, нэку, и не разговаривай со мной так.

— Не сердись, не сердись. Зачем вы делите меня? Зачем ругаетесь из-за меня? — у Богдана на глазах выступили слезы.

Баоса лаской кое-как успокоил любимца, признался, что погорячился в разговоре с Гангой, и попросил позвать его на завтрак. Ганга, как и ожидал Баоса, отказался прийти, и ему самому пришлось идти мириться, прихватив бутылку водки.

Рассерженный Ганга ни за что не хотел мириться, не принимал поднесенную чарку водки и с ненавистью сверлил маленькими глазами стоявшего перед ним Баосу. Гордый Баоса, никогда не моливший прощения, не пригибавший ни перед кем колени, теперь ползал перед Гангой на коленях и вымаливал прощение. «Терпи, Баоса, ради внука терпи», — успокаивал он ущемленную гордость.

Водка сделала свое дело, любивший это зелье Ганга вскоре сдался, но за нанесенную обиду по закону нанай потребовал железный предмет. Обрадованный примирением, Баоса отдал ему капкан.

Два дня мирились старики, договорились, что внук Богдан останется у Баосы, что Баоса будет отпускать его к Ганге, когда тот только захочет.

После перемирия старики разъехались на охоту. Баоса с Богданом — белковать, Ганга с напарниками — соболевать. Зима выдалась малоснежная, удобная для охоты на любого зверя. Но белок оказалось мало из-за неурожая кедровых орехов, и через месяц Баоса вернулся в стойбище, чтобы приняться за лов калуги. Сразу по возвращении домой Баоса с внуком отвез пушнину малмыжскому молодому торговцу Саньке Салову.

— Молодой совсем, на моих глазах вырос, — хвалил Баоса Саньку, — читать, писать, считать научился, теперь, видишь, после смерти отца его заменил. Мозговитый. Вот бы тебе, Богдан, научиться считать, как Саня, тогда мы ездили бы вместе сдавать пушнину и ни один торговец не смог бы нас обмануть.

— Дака, разве я смогу тебя обмануть, — взмолился Саня, — у меня скорее руки отсохнут! Это китайцы только обманывают, а мы не обманываем.

— Кто тебя знает? Ты сам цены устанавливаешь, сам только умеешь считать. Хоть и умеешь считать, можешь по молодости ошибиться. Вот и получится обман.

Саня уверял старика, что он в торговых делах учился у покойного отца и превзошел его.

— Это я знаю, хотя не умею считать, — усмехнулся Баоса. — Отец твой по-нашему не умел говорить, а ты меня уважительно зовешь — дака. Это уже приятно мне, старику. Потом я думаю так, коли ты превзошел отца в торговле, выходит, ты хитрее его, умнее, — он обернулся к внуку. — Видишь, он какой, мы с тобой не понимаем по-русски, а он по-нашему говорит. Ты тоже учись их языку.

Молодой торговец привлекал охотников своей вежливостью, обходительностью и самое главное — знанием нанайского языка. А самых уважаемых стариков Санька никогда не отпускал без подарков внукам, не угостив хлебом-солью, не напоив чайком. Баосу с внукам он тоже пригласил к себе.

Богдан впервые попал в русскую избу и с изумлением рассматривал высокий стол, стулья, резную деревянную кровать, икону в углу. Но больше всего его поразили висевшие на стене фотографические карточки семьи Салова. На карточке он нашел и юного Саньку. Когда Саня сел за стол, на котором уже дымились тарелки с картошкой и соленой кетой, стояли огурчики с помидорами и бутылка водки, Богдан робко спросил, как и кто так искусно изобразил хозяев дома.

— Э, анда, [39] я тебе, хотя и грамотный, толком не смогу рассказать. Эти карточки сделали нам в городе Хабаровске, куда мы ездили несколько раз по торговым делам, — охотно начал рассказ Саня. — Нас посадили перед черным ящиком на тонких ножках, потом хозяин ящика то ли засунул в ящик голову, то ли просто через него посмотрел на нас — это я тоже не понял, потому что он вместе с ящиком укрывался черной материей. Потом он попросил смотреть на ящик, снял с него стекло, взмахнул, опять надел стекло и сказал: «Готово». Через несколько дней он отдал нам эти карточки. Точь-в-точь. Там так, если закроешь глаза, получишься с закрытыми глазами, откроешь рот, получишься с открытым ртом.

— Умные люди вы, русские, — сказал Баоса. — Ты, Саня, тоже умный.

Польщенный похвалой, Саня зарделся, взял бутылку и разлил по стаканам. После водки Баоса совсем опьянел, собрался к своему другу Илье Митрофановичу Колычеву, но Саня удержал его, сообщив, что Колычевы повезли почтовый груз вниз по Амуру.

Богдан погрузил продовольствие на нарты, закрепил, посадил засыпавшего деда рядом с собой и погнал упряжку в свое стойбище. Всю дорогу у него не выходил из головы черный ящик, который сам делает человеческое изображение. Баоса очнулся возле стойбища, огляделся еще пьяными глазами, узнал родной остров.

— Совсем опьянел, — сказал он. — Правда, хороший умный народ эти русские, а? — И услышал утвердительный ответ внука.

В последующие дни Баоса готовил снасти на калуг и осетров. У него было около двух десятков острых хватких крючков, надо было их подточить, заменить поводки, поплавки. Но Баоса нынче решил выставить несколько снастей и потому обратился к работнику Холгитона Годо, он мог бы попросить сделать осетровые и калужьи крючки и нанайского кузнеца из стойбища Мэнгэн, но ему не хотелось терять драгоценное время на поездку.

Годо повертел в руках крючок и улыбнулся.

— Это сделать можно.

Годо вытащил из огня кусок огненного металла и ожесточенно начал стучать по нему молотом.

Крючья Годо понравились взыскательному Баосе, он их подточил поострее, закрепил самыми крепкими поводками, заготовил красивые поплавки.

Все приготовления были закончены. Нетерпеливый Богдан несколько раз уже начинал расспрашивать, как ставятся снасти, наживляют ли эти большие крючья и чем наживляют, но Баоса отделывался от внука шутками.

— Терпи, нэку, только терпеливые люди становятся великими охотниками и рыболовами, — отвечал он. — В тайге самый умный — медведь, на Амуре — калуга с осетром.

Наконец он в полдень объявил, что сегодня вечером они пойдут на рыбную ловлю, и потребовал, чтобы Богдан об этом не проболтался никому в стойбище. Богдан не находил себе места, чтобы не сказать лишнего своему другу Хорхою, он встал на лыжи и ушел проверять петли, выставленные на зайцев. Вернулся, когда большое красное солнце садилось за голыми тальниками. Баоса лежал на своем месте и дремал. Богдан обиделся, он решил, что дед разыграл его, что они никуда сегодня не пойдут. Куда же идти, когда за окном сгущались сумерки, наступала скорая зимняя ночь. Мальчик разделся и лег рядом с дедом.

Вскоре Баоса поднялся, разбудил Богдана и потребовал есть. После плотного ужина он сам: наложил пшенную кашу в котелок, сунул туда же несколько кусков юколы и начал одеваться. Женщины не спрашивали, куда собрался старик, глядя на ночь; собрался, значит, надо ему идти.

Вышли на морозный ночной воздух. Баоса остановился возле дверей, прислушался, огляделся вокруг. Богдан тоже оглянулся вокруг, но ничего не увидел. Старик все еще прислушивался, а мальчику казалось, что дед его даже принюхивается. Баоса передал котелок с кашей и юколой внуку, подошел к сушильне, взял пешню и сачок и, не говоря ни слова, пошел на берег. Мальчик побежал вслед за ним, его захватила вся эта таинственность подготовки к ловле калуг и осетров.

— Дедушка, почему крючки не взяли? — спросил он шепотом, догнав Баосу.

— Сегодня они не нужны. Ты никого не видел? — тоже шепотом спросил старик.

— Никого.

Баоса остался доволен и быстро зашагал по дороге, вверх по реке. Богдан еле поспевал за ним, спотыкался о ледяные глыбы, ноги разъезжались по обнаженному льду, и он боялся упасть и рассыпать содержимое котелка. Мальчик видел впереди спину деда, белый снег вокруг, а дальше такая темень, будто кто завесил весь мир черным материалом. Наконец Баоса остановился, опять прислушался, принюхался, отошел в сторону от дороги и начал пешней прорубать лед.