Чтение онлайн

Я сразу заметила, что Глеб и Мирослава стали иначе себя вести: его глаза не наполнялись счастьем при виде прелестной драконицы. Он будто заставлял себя быть влюбленным. Мирослава тоже потеряла свою очаровательную улыбку, все время вымученно растягивая губы, позволяя Глебу ухаживать за собой, пока его взгляд внимательно изучал другую. Тогда на балу, когда мы впервые познакомились, я любовалась их парой, считая их образцом любви и верности. Скуратов с его грубовато-мужественной внешностью и тяжелым взглядом сказочно преображался при виде Мирославы, словно его наполнял свет ее нежности. Драконица сияла от счастья, не боясь показывать Глебу силу своих чувств. Я верила, что это самая настоящая, самая искренняя, вечная любовь, и даже немного им завидовала. Оба из кровных драконов, из знатных семей, поощрявших подобный союз. Только все рассыпалось на части, стоило Глебу увидеть Ярославу на том турнире.

Надо признать, она покорила многих, и я понимала их образ мышления: красивых девушек полно, но не каждая обладает такой храбростью, силой, способностью управлять родной стихией. А как она трансформировалась! Это невозможно забыть, даже тогда, во время нашей вражды я признавала, что она впечатлила меня. Вот и парни сошли с ума, помешавшись на «красавице с севера».

Однако я не ожидала, что среди поклонников Ярославы окажутся оба брата Скуратовы, Демьян и Александр, к которому чувства испытывала Ольга. Никому она в этом не призналась, и страдала в одиночку. Иногда я хотела ей сказать, что заметила ее влюбленность, и была готова разделить с ней ее боль, поддержать, как она меня когда-то. Но я не смела лезть в ее сердце, силой вырывать оттуда откровения, поэтому просто страдала вместе с ней, оплакивая и ее любовь, и свою.

— А сейчас у нас будет трансформация, — прервал Олега Никодим, которому надоело слушать дифирамбы в честь сударыни Беломорской. — Хотя не понимаю, зачем было нас заставлять ходить на практику?

— Так наоборот, будет интересно и полезно! Вы сможете наблюдать за процессом принятия истинной формы, что пригодится на экзаменах, ведь одно дело читать о трансформации, а другое — видеть ее вживую.

— Мой брат прав, — с энтузиазмом сказал Олег, — поэтому попечители и распорядились допустить людей к практике. К тому же я не откажусь от группы поддержки! Растяните плакат с моим именем, будете болеть за меня!

— А почему это за тебя? — со смехом возмутился Демьян, и последующие десять минут они выясняли, кто лучше летает.

Такой настрой мне нравился больше, словно на время мы вернулись в прошлое, когда между нами не было натянутости. Однако стоило Ярославе грациозно подняться из-за стола, как внимание парней разделилось, и одна часть отвлеклась на драконицу. Она прошествовала мимо со своей свитой, не замечая, или не желая замечать, сколько интереса было в глазах одних, и боли — в глазах других.

***

Наше женское общежитие нравилось мне своим уютом, созданным благодаря проживающим там драконицам: они расставили всюду букеты в красивых вазах и комнатные растения, прикрепили оригинальные лампы (если расфокусировать немного взгляд, возникает ощущение, словно это сверкают звезды, или огромные драгоценные камни). На столиках стояли поделки, а на стенах видели пейзажи и портреты, натюрморты и историческая живопись.

Я всегда любила возвращаться в свою комнату мимо этой красоты, но сегодня ничто не было способно поднять настроение.

В столовой мы расстались с привычными улыбками, и вряд ли кто-то посторонний разглядел изменения. Но я отчетливо заметила слезы в глазах Ольги и опущенные плечи Мирославы. Глеб ушел с чувством облегчения, ему было тягостно продолжать играть роль парня Мирославы, а Александр и вовсе не уделял внимания Ольге, не догадываясь о ее чувствах. Насколько я его знала, ему было плевать на все: парень желал лишь добиться успеха, получить диплом Академии, и построить карьеру. За этим мы, смертные, собственно, и приезжаем сюда. И не думаю, что симпатия к Ярославе может перерасти во что-то большее, ведь он умен, и понимает, что кровной драконице он не пара. В этом плане он оказался умнее меня.

Войдя в свою комнату, зацепилась взглядом о разложенный на кровати наряд. Драконам нестрашен здешний холод, поэтому для предстоящего урока им выделили простые летные костюмы, как на турнире. Людям же полагались утепленные плащи с капюшонами. Я впервые надела такое одеяние, и застыла возле зеркала, глядя на свое тело: худое, с торчащими ребрами, плоское, как у ребенка. Я всегда отличалась худобой, но после ранения и недель в корпусе целителей моя фигура вовсе потеряла любой намек на женственность. Мне назначили особый порядок питания, но еда никак не восполняла потерянную энергию. Наоборот, мое тело словно таяло, и я не могла этому помешать.

В тот вечер в разговоре с известным целителем господином Клеверовым Ярогнев сказал что-то о поздней трансформации. Они недоумевали, почему сила дракона начала пробуждаться в столь позднем возрасте. Я спрашивала у Артемия Круторогова и самого Клеверова, что это означает, и что за этим последует, приму я истинный облик или нет, но мужчины лишь растерянно переглядывались, с трудом признаваясь в своем неведении. Для Клеверова это был значительный удар, ведь он привык знать все, быть лучшим в своей сфере, а Круторогов просто страдал от невозможности помочь родной дочери. Но они беспрестанно искали информацию, отслеживали малейшие изменения в моем состоянии, пытаясь найти ответы, не привлекая внимания общественности.

Отвернувшись от зеркала, я достала снадобье, размешала с водой и выпила, смакуя горький привкус, который сначала мне не нравился, а потом — показался приятным. Ярогнев приказал пить его три раза в сутки, чтобы симптомы не проявлялись, и я четко следовала его наставлениям, так как при регулярном употреблении снадобье действительно работало.

Что бы мы ни делали, я не могла принять облик дракона, вместо этого меня истязали первичные симптомы трансформации: обостряющиеся зрение и слух, после чего голова раскалывалась от боли. В детском возрасте обострение чувств проходит куда проще, и к тринадцати годам драконы уже могут трансформироваться. У меня же мутация началась в восемнадцать лет, что стало бы сенсацией, если общество узнало, но мы как раз старались не допустить огласки.

В очередной раз тяжело вздохнула, и потянулась к секретной шкатулке. Там на две пачки были поделены письма: первая стопка — от Матвея, вторая — от сударя Беломорского. Нежно провела пальцами по конверту, вспоминая, с каким трепетом ждала писем от Ясногорова, с каким упоением читала его признания в любви, вытирала слезы, вызванные стихотворениями в мою честь. Однажды в конверте вместо письма я обнаружила свой портрет, который, как оказалось, написал Глеб Скуратов по просьбе Матвея, но я все равно была счастлива, не думая, что когда-нибудь этому придет конец.

Но все закончилось, недосказанности не осталось, мы разошлись, не возвращаясь больше к теме своих чувств. При всех мы поддерживали былую вежливость, но для наблюдательных драконов пропасть между нами стала очевидной. Мы больше не были парой, и девушки с удвоенной силой устроили охоту на сердце Матвея. Глупышки, они еще не знали о его помолвке с самой знатной девушкой державы.

Отложив первую стопку писем, я взялась за вторую. Для меня до сих пор оставались загадкой чувства Ярогнева: я понимала, что его в первую очередь заинтересовала моя тайна, а не я сама, но что он чувствовал сейчас? Можем ли мы стать друзьями? Я считала его своим другом, испытывая благодарность за все, что он сделал для меня и продолжает делать. Однако помимо дружеской привязанности я ощущала сложный и мучительный клубок чувств, состоящий из стыда, неловкости, притяжения, доверия, страха. Но при этом Ярогнев был единственным, кому я верила, и кто мог меня поддержать в нарастающей буре.