Чтение онлайн

Через несколько лет Луанда фактически потеряла контроль над обширными областями, прилегающими к Намибии. Во многих юго-восточных провинциях Анголы доминировала УНИТА. Кубинцы заняли позиции по линии несколько южнее середины страны, сдерживая противника скорее самим фактом своего присутствия.

Кубинцы, и я настаиваю на этом, пришли в Анголу по собственной инициативе. Контакты с МИЛА у них были давние: первая встреча Че Гевары с А. Нето датируется 1965 годом. Скорее они втянули нас, чем мы их. Регулярный кубинский контингент появился в Анголе без нашего ведома, а тем более разрешения[7]. Эффект внезапности сыграл свою роль в военном успехе. Но и возражений особых мы, верные интернационалистским принципам, не высказывали. Затем вступила в силу логика самих событий: потребовались поставки нашего оружия в Анголу (не на Кубу же его посылать, чтобы потом везти в Африку), понадобились корабли и самолеты для переброски кубинцев и т. п. Мы временами упирались, но в итоге шли навстречу, увязая все глубже. Уже через год после провозглашения ее независимости СССР имел с Народной Республикой Ангола Договор о дружбе и сотрудничестве, накладывавший на нас весьма серьезные обязательства.

Если можно было говорить о победе в Анголе — ведь именно поддержанный нами отряд национально-освободительного движения пришел к власти, — то дальнейшее развитие победоносным назвать трудно. Ни национальный вопрос, ни социально-экономические проблемы МПЛА, при всей нашей и кубинской советнической, военной и иной поддержке, и близко не разрешила. Война с УНИТА, опирающейся на значительную часть населения, шла (и идет!) практически беспрерывно. По сути дела, это была борьба за власть между двумя политическими группировками и их двумя лидерами, во многом на чисто племенной основе. Представлялась же она как идеологическое столкновение между Востоком и Западом. Соответственно наши отношения с Анголой все более замыкались на военную сферу. Постоянно росло количество дислоцированных в Анголе кубинских войск: к 1986 году, когда Кастро устроил смотр своим частям на месте, число кубинских военных приближалось к 40 тысячам человек. А был еще и многочисленный гражданский персонал — учителя, врачи и др. В прямые военные действия кубинцы за редкими исключениями предпочитали не ввязываться вплоть до решающей фазы событий, когда они насчитывали уже не менее 50 тысяч бойцов.

Кубинский, как сказали бы сейчас, спецназ охранял президента Анголы Душ Сантуша (похоже, эта ситуация не изменилась до сих пор) и других «марксистских» руководителей в Африке. Кубинские советники находились на многих ключевых постах. Куба, таким образом, была действительно крупным, но весьма самостоятельным игроком в этом сложном раскладе. Фидель Кастро увлеченно играл роль революционного деятеля мирового масштаба. В ангольские дела вплоть до деталей он вникал лично.

Американцы долго не могли определиться, что их волнует больше — урегулирование на Юге Африки или же вытеснение оттуда Кубы, а за ней и Советского Союза. Ясно, что толкало США ко второму варианту: шла «холодная война», и весьма часто антикоммунизм оказывался для Вашингтона предпочтительней антиколониализма. Это признают и сами американцы.

К первому же варианту их вынуждали широко распространенные в США антирасистские и антиколониалистские настроения, усилившиеся вследствие «вьетнамского синдрома». Особенно активно было так называемое «черное лобби». Придя в конце концов к выводу, что второго не добиться без первого, американцы попытались, и небезуспешно, объединить две эти цели в единую политическую стратегию. Это произошло где-то в 1981 году, то есть за пять лет до начала описываемых событий. Ее выражением стала пресловутая увязка: выполнение резолюции 435 о независимости Намибии обусловливалось выводом из Анголы кубинских войск. Претворением в жизнь этого замысла и занимались с переменным успехом американцы. Силы и средства они задействовали немалые. Рычаги влияния или, по крайней мере, возможности для прямых контактов у них, в отличие от СССР, были в отношении всех основных участников конфликта[8]. Однако добиться решающего прорыва им все никак не удавалось. Капризничали ли ЮАР или Ангола (с Кубой), беря назад уже достигнутое понимание, менялись ли настроения внутри США — чего-то постоянно недоставало.

Теперь самое главное — советская политика. К тому моменту, когда началась перестройка (на африканском направлении ситуация менялась медленнее, чем на других участках, руки не доходили), мы находились в состоянии тяжелой конфронтации с США. Здесь не место говорить о причинах, приведших к этому. Факт тот, что гонка вооружений приобрела чудовищный, бессмысленный характер. Милитаризация пронизывала все поры советского общества. Внешнеполитический курс СССР, как и нашего основного противника — США, был глубоко идеологизирован. «Решается земельный вопрос, — сказал как-то в моем присутствии один из высших советских руководителей, — кто кого закопает». Это выражение отражало систему взглядов, в которой воспитывались мы на протяжении нескольких поколений. Общий фон не мог не сказываться и на наших действиях на Юге Африки.

С точки зрения международного права наша позиция была безупречной. СССР выступал за скорейшее предоставление независимости Намибии без всяких условий, считал неправомерным увязывать это с вопросом о пребывании кубинских войск в Анголе, оказывал всестороннюю помощь СВАПО. Мы отвергали, как и подавляющее большинство государств мира, апартеид в ЮАР и помогали в течение десятилетий АНК, в том числе оружием и подготовкой бойцов. Решения Организации Объединенных Наций не только не препятствовали, но, наоборот, поощряли нас в этом, ибо призывали противодействовать расистскому режиму внутри ЮАР и ее агрессивному курсу вовне. С юаровцами не поддерживались никакие контакты, достойные упоминания. Эмбарго на все отношения с нею мы ввели еще в 1960 году, не дожидаясь решения ООН, последовавшего через два года. Мы поставляли значительное количество вооружений, в том числе тяжелого, Анголе. Там у нас находились тысячи советников, прежде всего военных. В несколько меньшей степени это касалось Эфиопии и в еще меньшей — некоторых других африканских государств. Но общий итог военного присутствия был впечатляющий.

Мы также помогали Кубе, в том числе материально, исполнять свой «интернациональный долг». Сами мы, слава Богу, не воевали и человеческих потерь, сопоставимых с тем, что происходило в Афганистане, не несли.

Пропагандистский набор у нас был неплохим: Почему американские войска в Южной Корее могут находиться, а кубинские в Анголе нет? Нельзя ставить на одну доску агрессора — ЮАР и его жертву — Анголу.

Главный упрек, который можно было бы адресовать нашей политике, помимо ее идеологизированности, состоит в том, что поначалу она колебалась между военным решением конфликта (и то лишь его части, касавшейся внутренней обстановки в Анголе) и мирным урегулированием. Причин тому было несколько. Об общем настрое на конфронтацию не говорю, хотя он имел значение, близкое к решающему. Среди местных же факторов на первый план выдвигалась политика ЮАР. Десятилетиями она стояла на своем, не только не уступая, но и пытаясь завоевать новые позиции. Не было видно силы, которая смогла бы изменить ситуацию. Решения мирового сообщества ЮАР ни в грош не ставила, бойкоты и запреты обходила. В главном же своем «аргументе» — вооруженной силе — она была на голову выше. С какой стати правящей Национальной партии было отказываться от лозунга «не допустим красного флага в Виндхуке»? И зачем терять внешнего врага, жупел которого использовался (может быть, в первую очередь), чтобы не делиться властью внутри страны, защищать свои внутренние порядки — апартеид на далеко отодвинутых рубежах?[9] Всеми своими действиями ЮАР показывала: здесь в Намибии — а заодно и в Анголе — мы надолго, если не навсегда.

Ну, а что же отношения с США? Наши специалисты были убеждены, что американцы явно на стороне ЮАР[10], хотя и камуфлируют это. Официальная же советская пропаганда вообще клеймила ЮАР как союзницу американского империализма. Обязательные экономические санкции, которые мог ввести только Совет Безопасности ООН, американцы не пропускали, пользуясь своим правом вето, а те, к которым призывала Генеральная ассамблея ООН, они могли и не вводить. В ходу был тезис о «конструктивном воздействии» на ЮАР, изобретенный, кажется, М. Тэтчер. Мол, нельзя подвергать страну полному остракизму, иначе ее руководители, упрямые буры, совсем ожесточатся. (Как это, к слову, расходится с нынешней позицией англосаксов по Ираку!). Правда, с 1977 года действовал запрет на поставки вооружений, но и он обходился. А как было расценивать тот факт, что и США, и расистская ЮАР на протяжении многих лет имели одного и того же клиента — Савимби, воевавшего против Луанды? Порой они словно соревновались, кто эффективнее помогает УНИТА. И как объяснить, что только эти две страны среди всего международного сообщества, опять же вместе, не признавали правительство Народной Республики Ангола?

С нюансами в отношениях США — ЮАР мы познакомились позже, по мере погружения в эту материю[11]. В любом случае, дело до серьезной ссоры с ЮАР у американцев никогда не доходило. Схематически противостояние выглядело так: ЮАР — США — Запад, с одной стороны, прогрессивная Африка — Куба — СССР, — с другой. Да и контактов с США по африканским делам у нас до перестройки было немного, к некоторым же проблемам американцы просто старались нас не подпускать.

Далее. Наши союзники, особенно кубинцы, неизменно убеждали нас, что иначе как силовым давлением тут ничего не добьешься. Конечно, на это нужно время, но капля камень точит. Сила потребуется и в том случае, если речь серьезно зайдет о мирном решении. К упору на военные методы прибегали, чтобы получить от нас новые партии оружия. Причем даже тогда, когда за кулисами велись разговоры с американцами об условиях урегулирования, включая вопрос о выводе кубинских войск. А отношения с некоторыми деятелями временами походили на двойную игру[12].

И, наконец, кто заказывал у нас музыку в отношении Юга Африки? — Те же, кто определял внешнеполитический курс страны в целом. А на нем сильно сказывались идеологические и милитаристские подходы. Военные были своего рода государством в государстве.

Вот простой пример. Наш посол в Луанде не имел защищенной телефонной связи с Москвой, и чтобы срочно позвонить в МИД, он должен был ехать в штаб советских военных советников. И я в разгар переговоров должен был часто летать из тогдашней Народной Республики Конго в. Анголу на специально присылаемом за мной в Браззавиль военном самолете из Луанды. (Наши летчики до сих пор летают в этих негостеприимных небесах, но теперь зачастую уже без какой-либо санкции российского правительства, а иногда и вопреки ему.) Ясно, что военные чувствовали себя хозяевами положения, они честно, порой самоотверженно выполняли свой воинский долг, что же касается заботы о политическом урегулировании, то она не входила в их прямые обязанности.

Из года в год, вернее из одного сухого сезона в другой, ангольцы вместе с нашими и кубинскими советниками планировали наступления на УНИТА, благо поход каждый раз осуществлялся в одном и том же направлении — на юго-восток страны. И с той же регулярностью эти операции не достигали желаемого успеха, а однажды просто провалились. Тогда стало окончательно ясно, что вооруженным путем мало чего добьешься.

Надо сказать, что во времена Л. Брежнева в руководящей верхушке сложилось своеобразное разделение труда. Д. Устинов отвечал за армию и ВПК. В его дела никто, по сути, не вмешивался, и практически все, что он предлагал в Политбюро, проходило без возражений. А. Громыко, естественно, курировал внешнюю политику, однако не всю. Главной его заботой было следить за США, с тем чтобы не допустить ослабления статуса Советского Союза как второй мировой державы. Плюс Европа и, в меньшей степени, соцстраны. Третий же мир, к которому министр не проявлял особого интереса, оставался в значительной степени в ведении руководителей соответствующих отделов ЦК КПСС, ибо рассматривался как резервный отряд социализма, откуда в наш лагерь переходили — или рекрутировались — очередные кандидаты. Конечно, я даю упрощенную схему, но в целом такая система действовала, причем государственная и партийная линии не всегда совпадали, приоритет же чаще отдавался последней. МИД и не особенно покушался на африканскую вотчину «двух МО» — Международного отдела и Министерства Обороны[13]. Военные, естественно, ориентировались не на МИД, а на ЦК. Через его отделы проходили по сложившейся практике практически все сколько-нибудь важные бумаги МИД.