Чтение онлайн

— И что теперь, Арчи? — вернул племянника от созерцания прошлого к настоящему Килспинди.

— Теперь? — Ангус оторвался взором от виски, янтарно поблескивающего в чарке, сделал большой глоток. — Живой этот парнишка пока мне нужней, чем мертвый. Пусть побегает, погуляет, споткнется… я подожду. Возьмем за горло, когда замешкается. Без дядюшки — этого надо отправить обратно к нам, в Брихин, в Ангус. А там мальчишка живо согласится заплатить замком, скажем, за… хоть бы и за государственную измену. В шестнадцать лет легче расстаться с любым имением, чем со свободой… навеки.

— О, — обронил Серая сталь, — к чему сразу разговор про измену, и много ли хлопот, умеючи? Украсть, спрятать, взять выкуп за жизнь — землею… что для нас нового-то, дети мои? А даже если и убить — что такого? И следующий наследник Хепбернов будет сговорчивей, помня о судьбе предыдущего.

— Тем более, — дополнила супруга его слова, — что у нас есть и та, кому он может поверить — по незнанию, собственная его тетка.

Питтендрейк улыбнулся жене дяди — темный взгляд его ласкающе прошелся по ее фигуре, охватив внимательно, словно обняв:

— Поговорить с вами, Изабелла, одно удовольствие.

Она хмыкнула:

— А не говорить — другое, верно, Джордж? Она сейчас прибудет.

Сказала еще прежде, чем мажордом возгласил в дверях холла. Впрочем, «предчувствиям» Изабеллы Хоппар в этой семье не удивлялись, называя их даром Божьим. Высокая дама, темноглазая, с чертами скорей резкими, чем привлекательными, в полном трауре, несмотря на то, что вдовство тянулось вот уж пятнадцать лет — или тем самым она, еще в миру, приготовлялась к грядущему монашеству?

Изабелла Хоппар поднялась, как хозяйка, навстречу гостье.

— Джоанна… — мягко сказала она, — душа моя, как рада я видеть вас под моим кровом — не столь по родству, сколь по сердечной склонности. Милости просим к столу.

Шотландия, Эдинбург, Босуэлл-корт, апрель 1528

Закрутило и понесло.

Рассветало по весне все раньше с каждым днем, темнело позже, но часов в господних сутках Патрику Хепберну не хватало все равно. Вот и назавтра предстояла ранняя побудка к мессе, сшибка на мечах с неугомонным епископом вместо завтрака, королевская охота допоздна, с завершением танцами в большом холле, там, на скале — вместе с ужином, а то и взамен его. С Брихином граф едва виделся, утомленный придворными обязанностями, возвращающийся домой заполночь, однако епископ стоял на страже общих интересов незыблемо.

— Ну, каковы успехи? — спросил он племянника дней десять спустя представления ко двору.

— Не о Дугласах вы же спрашиваете, надеюсь?

— О них было бы бессмысленно.

— Джордж Ситон со мной в друзьях, покуда не видит тетка, — доложил граф. — Джен Флеминг выпрыгивает из корсажа платья, задыхаясь от желчи…

— А сам Флеминг?

— Лорд Малкольм скорей доброжелателен, — отвечал племянник, поразмыслив, — хотя и себе на уме. И старый Огилви давеча говорил со мной весьма любезно. Хью Сомервилл — пустоголовый болван, но лучше меня обращается с турнирными жеребцами, скотина. Гилберт Кассилис… ни рыба, ни мясо, но в пост сойдет и таким.

Брихин кивнул с одобрением.

— А король?

— Король благоволит. Особенно шуткам про Дугласов.

— Юная ненависть горит жарче, — молвил епископ, и улыбка мелькнула на его лице. — Особенно, когда не укрощена христианским смирением — чего государю нашему от природы не отпущено. Питайте ненависть короля, граф, она имеет обыкновение давать прелюбопытные плоды — независимо от исхода дела. Если я понимаю верно, король с готовностью использует нас против Дугласов… но как бы нам потом по уму использовать короля? Вот в чем вопрос.

— Что за узость взора, ваше преподобие? Что за прискорбное отсутствие благородства?

— Не благородством единым, знаете ли. Король — сын своего отца, но и внук своего деда. Он такой же Стюарт, как Йорк и Тюдор, а это тяжелый замес теста — не всякий желудок осилит. И вам бы, граф, так же… не подавиться.

Все было так, и ровным счетом не так. Патрику казалось тогда, что Брихин лишен должного для всякого лорда почтения к верховной власти сюзерена — и граф списывал это на то, что власть духовная, к иерархии коей дядя причастен с малолетства, смотрит сверху вниз и на государей. Да, король был не такой… но чертовски обаятельный, впрочем. Стюарт, Йорк и Тюдор — которая кровь давала ему проницательность не по летам, смешанную с черной памятью на добро и зло? А король забавлялся приключениями Дивного графа при дворе — и тем, как откровенно смотрели на него иные дамы, и тем, как прочие люто его поносили. Начиная с двоюродной сестрицы, Джен Флеминг, о которой Джеймс Стюарт спросил его прямо:

— За что она тебя ненавидит? Ты сделал что-либо особенное, чтоб добиться такой благосклонности?

Неизвестно, что подразумевал под «благосклонностью» и «особенным» король, но Патрик не стал задумываться:

— Нет, мой государь.

— Значит, всего лишь родился, — сказал Джеймс, посмеиваясь, — Джен забавная, острая на язык, но порой утомляет… и, кажется, гордится внебрачным происхождением больше, чем я сам законным!

Вслед за королем было позволительно смеяться. Раз эта крыса сейчас смешна в глазах Джеймса, нет смысла обращать внимание на ее укусы. Да и как враждовать со вздорной женщиной? Только через ее мужа. Однако от этого предостерег Брихин.

— Флеминг — персона состоятельная и потому могучая. Человек он неглупый, и на поводу у своей жены не пойдет, в этом не сомневайся. Его положение при дворе стоит слишком дорого и сохраняется слишком долго, чтоб он мог позволить себе кровную вражду со всяким, с кем пожелает твоя кузина. Не стоит задирать его без нужды.

— Даже вот и жаль, дядя. Скучно мы живем при дворе.

Брихин окинул задумчивым взглядом племянника. Лучше сказать ему об этом прямо, хотя вопрос не вспоминался со времен «битвы епископов» в Сент-Эндрюсе:

— Но тебе придется привыкнуть… не к скуке. Из-за того, что тетка твоя Изабелла, мать Дженет, напоказ задрала подол перед покойным королем, говорят и говорить будут, пусть не тебе в лицо…

— О моей матери? И вы тоже?

— И я тоже — нет. Посмотри на себя — и на меня. Вспомни, как сложен Уилл Ролландстон, это ты еще Болтона не видел. В тебе есть порода, хоть ты и белокурый…

— Да вы ведь тоже — не брюнет.

— Так я тоже — Стюарт, хоть и в меньшей степени, чем ты, бабкина кровь, немало попортившая крови живой мне во времена оны. Довольно об этом.

Этим «довольно» он обычно затыкал Патрику рот на самом интересном месте, но интонация всякий раз была такова, что граф не осмеливался настаивать. Да и любое сомнение смывало нетерпеливое ожидание перемен, которым был напоен воздух столицы — и Патрик удивлялся, отчего не хмелит прочих та весна, как брала она за грудки его самого, и вела за собой, и тянула в грядущее. Дни и ночи — подле короля, в совете, в беседе, в охоте и танцах, в огромном холле Эдинбургского замка, по нескольку раз на дню одолевая скалу, исполняя мелкие поручения Его величества — дни и ночи в болтовне, смехе, флирте, сплетнях, ссорах среди своих, таких же, юнцов, ибо двор был юн, а пожилые либо разумно сидели по домам, вроде старого Аррана и Огилви, либо появлялись на день-другой, вроде Максвелла и Аргайла, не желая входить в свару с Ангусом. Молодой Босуэлл наскоро ел, мало спал, сиял синими очами, как никогда, как бывает только в юности, когда куска хлеба довольно для целого дня безумств. От усталости замертво не падал только благодаря железным жилам и заботе слуг. В сумерках задремывая в кресле над сборником латинских новелл для легкого чтения, что он видел напротив себя, сегодня, как каждый вечер? Картина эта не менялась, наполняя его покоем — дядя за рабочим столом кабинета выглядел почти монолитным изваянием. Потом образ начинал меркнуть, распадаться на части — от усталости, по мере того, как слипались ресницы, и вот — светлые глаза Брихина с огоньком свечи, отраженным в них, рука епископа, с шорохом откладывающая перо, щелчок крышки песочницы над исписанным листом, и голос его преподобия вторгался в сон Патрика Хепберна, не пробуждая, но отпечатываясь навек: