Чтение онлайн

— Пятьдесят четыре, — ровным голосом отвечал Патрик.

— Что? — король отстранился.

— Пятьдесят четыре Хепберна осталось лежать на мостовой Коугейта и Хай-стрит, Ваше величество.

— Ну, да покоятся с миром, верные шотландцы. А моих?

— А кто ж их считал, ваших-то, Ваше величество…

— Ах ты, черт бесстыжий… ну, а Дугласов? — жадно спросил король.

— Сотни полторы, с учетом тех, что вырезал сэр Финнарт.

— О, кузен опять отличился! — заметил Джеймс с холодной усмешкой, и Патрик понял, что скорое прощение за смерть Леннокса Гамильтону не грозит. — Да Бог с ним, пока он убивает тех, кто мне уже не нужен… Что, так ничего и не попросишь?

— Никогда ничего не проси у короля, — тотчас прозвучал в голове у графа ледяной голос Брихина. — Понадобится — всё возьмем сами…

— Да нет… наверное. У меня же, вашим королевским соизволением, и так все есть.

— Каков гордец! — проговорил король с восхищением. — Да, мне говорили, что с вами, Хепбернами, трудно. Ну, тогда так бери. Хочешь лейтенантство Юго-Востока?

Патрик Хепберн опустился перед королем на колено:

— Примите же мою верность, сир!

— Э, нет, — отвечал Стюарт, жестом поднимая его, — не теперь еще, не теперь… я хочу, чтоб это видели все!

Шли только вторые сутки самовластия Джеймса V Стюарта. Толпились лорды в тронном зале, когда стремительным шагом вошел Джеймс, приблизился к престолу, сел… верной тенью за ним от дверей проследовал молчаливый граф Босуэлл, встал за левым плечом короля. По правую руку государя восседала королева-мать, опять жирно и благосклонно улыбнувшаяся Дивному графу, тут же был и Мэтвен, отныне комендант Стерлинга.

— Пошлите герольда на Маркет-Кросс! — провозгласил король. — Да будет объявлено: граф Ангус, Джордж Дуглас Питтендрейк и Арчибальд Дуглас Килспинди суть изменники королю и государству, и им запрещено приближаться к нашей особе менее, чем на шесть миль, под угрозой казни за измену! А равно это относится и к родичам, слугам и сторонникам упомянутых лордов!

Каждое слово вываливалось, как холодный камешек, изо рта Джеймса, превратившегося в короткую черту на застывшем бледном лице. Хепберн дивился на кузена: неужто в лягушонке взыграла кровь королевских Стюартов? И тут же получил тому подтверждение.

Лорды в зале заволновались, переговариваясь, Джеймс очень чутко уловил их беспокойство, и пресек шепоты взмахом руки:

— Сегодня тот день, мои лорды, когда воздается не только виновным, но и правым — по делам каждого. Что я слышал ранее? Только лживые уверения в преданности тех, кто на деле лизал грязные сапоги графа Ангуса. Но сегодня я расположен быть великодушным… Синклер, барон Розлин, какова же цена вашей верности? Гленкэрн, вы так желали услужить мне — где теперь ваши клятвы?

Указанные лорды вышли к королю, замерли перед троном, преклонив колено.

С тронного кресла в огромном холле, построенном ради свадьбы его родителей когда-то, Джеймс Стюарт с нехорошей усмешкой разглядывал их склоненные выи.

— Ну, говорите же, я слушаю… — молвил король, переглянувшись с матерью. — Убедите меня поверить вам вновь!

Он принимал покаяние своих лордов, ласково поднимал на ноги, отпускал кивком. Из Эдинбурга уже шел плотный поток знати, прослышавшей про внезапные придворные перемены. После каждой принесенной клятвы подвывали фанфары противным голосом, и место покаявшегося барона занимал следующий. Некоторых — тех, кому во время регентства Ангуса хватило ума относиться с уважением к юному королю и не слишком заискивать перед Дугласами — Джеймс в самом деле встречал весьма милостиво. Босуэлл наклонился к государю из-за тронного кресла:

— Вы позволите, Ваше величество?

— Ну, разумеется, — ухмыльнулся тот, не оборачиваясь и не глядя на кузена. — Ты же так рвался, Белокурый…

И вот, после очередных фанфар, как и все, стоит он, Патрик Хепберн, преклонив колено, распластав по полу «олд-хепберн» с плеча, опустив долу яркие глаза, отстегнув с пояса клинок, на котором уже ни видно ни следа крови Дугласов, ни щербины прошедшей бойни… и в полной покорности протягивает его королю:

— Джеймс Стюарт, я приношу в дар мою руку и мой меч. Я присягаю вам на верность и клянусь, государь, служить и подчиняться, и пусть будет во всем ваша воля, как моя — за земли и замки Хейлса, Хермитейджа, Крайтона, за графство Босуэлл, за долину Лиддесдейл. Как сюзерен, не оставьте меня своей защитой и милостью во имя Господа нашего Иисуса Христа. Аминь.

Долгую минуту молодой король Шотландии безмолвно держал в руках меч Босуэллов — старинный, лорд-адмиральский — словно проверяя его тяжесть и мощь, и за эту минуту сердце Дивного графа успело пропустить несколько глухих ударов. Ибо сей момент свивались узы, которые разрешатся только смертью одного из кузенов. Он познал слабость своего государя, и покамест не познал силы, и, тем не менее, ощущал себя вступающим в священнодействие. Он не знал, как произнесенное скажется на его судьбе, но жребий был брошен, и высшие силы призваны в подкрепление слова. В сердцевине своей, глубоко под вольным католицизмом, таким изящным, как умение драться или танцевать, присущим благородному человеку с рождения, он был суеверен, как кельт, как дикарь, как давние норманнские предки де Хиббурны — и этим древним нутром чуял, в какой вязкой, темной, противоестественной, почти кровной связи переплелись сейчас их жизни, его и Джеймса Стюарта, пятого короля Шотландии этого имени…

А король все еще молчал. Казалось, видя у своих ног эту стихийную силу, он колеблется, что же ему предпринять — обласкать или уничтожить, раз уж она сама наивно отдается в подчинение… но его молчание Белокурый понял уже много позже.

Наконец Джеймс Стюарт молвил, возвращая клинок:

— Я принимаю твой дар. Поднимись, Патрик Хепберн, граф Босуэлл, королевский лейтенант Юго-Востока, хранитель Средней марки, лорд Хейлс, Хермитейдж и барон Крайтон, лэрд-хранитель Лиддесдейла, наследственный констебль Эдинбурга, хранитель Эдинбургского замка, шериф Бервикшира… Да будет так! Я хочу, чтобы ты оказал мне честь и поцеловал меня в губы, касаться которых не смеет ни один низкий человек. Должен быть благороден тот, от кого я принимаю почести…

Воистину неплохо сказано, хоть и вырвано из «Романа о Розе».

Босуэлл поднялся на ноги, чтобы получить ритуальное лобзание короля. Не сказать, что его порадовало развитие событий, но коронованный кузен очень верно кинул кости в игре — не мог же граф прилюдно отказать королю в этой форме присяги. Лорды переглядывались — такой приязни от государя еще не видал никто. А Джеймс ухватил кузена за загривок, как тогда, в зале, притягивая к себе белокурую голову, и после обетного поцелуя шепнул тому со смешком:

— Ну что, был я прав? Так ведь куда лучше, чем приносить присягу в борделе?

У Его величества было великолепное свойство — безвозвратно портить лучшие моменты собственной жизни.

Шотландия, Мидлотиан, Танталлон, июль 1528

Ничего нет в Мидлотиане более могучего и прекрасного, чем цитадель Танталлон — это, слава Богу, известно всем и каждому. Известно это также и королю Джеймсу, который бесится сейчас от детского гнева в Стерлинге, узнав, что граф Ангус, пренебрегая любыми запретами, ушел с Севера, прихватив с собой не только свою дочь от королевы, но и опекаемого им графа Хантли, отправился на Эдинбург, был отброшен, отступил в предместья, был отброшен, отступил в Танталлон.