Чтение онлайн

— Я, мадам, завалил немало девчонок на сырую траву у себя на родине, чтоб то же самое повторять и в гостях, — усмехнулся тот, — воля ваша, я никуда не тороплюсь. И возможности быстрого наслаждения предпочитаю неторопливость долгого…

— Вы разумеете охоту, Босуэлл? — откликнулся граф де Трай, расслышавший только лишь последнюю фразу. — Но что-то у вас на редкость скучный вид для наслаждающегося!

— Так и есть, граф, я не нахожу в этом занятии особого вкуса.

— Но вы же не станете возражать, что охота — утеха благороднейших сердец и величайшая услада для настоящего мужчины!

— Не стану. Более того, мой прадед, приор Сент-Эндрюса, написал в свое время трактат, посвященный этому искусству и до сей поры пользующийся популярностью в Шотландии, а, поскольку я был им воспитан, то, можете верить, де Трай, и сейчас готов поспорить с вами за знание правил и тонкостей… — впрочем, на лице Босуэлла так и читалось, что он-то за величайшую усладу настоящего мужчины полагает нечто иное, — одно время я и сам предавался охоте с большим интересом, но, послушайте, де Трай… если бы вас по приговору суда заставили каждый день жизни делать то, что вам больше всего по душе — как скоро вы бы возненавидели это свое увлечение? А я охочусь по долгу службы побольше вашего… что ж тут удивительного, если не терплю загонщиков и ловчих? Будь я принужден по долгу службы любить красивых женщин, я и года не вытерпел бы в миру, а принял бы обет целомудрия.

Супруга главного ловчего, прекрасная и распутная Элеонора, смотрела на молодого Босуэлла таким взором, словно собиралась съесть его живьем — не торопясь, откусывая по маленькому кусочку.

— На кого же вы так долго и упорно охотились, граф, — прозвучал чей-то глупый каламбур, — что это отбило вам всю охоту?

— На людей, — молвил Босуэлл с сатанинской усмешкой, столь выразительной, что даже у короля Джеймса прошли мурашки по спине, — кроме того, что лорд-адмирал, я ведь еще и хранитель Марки, господа.

И, не опуская ни одной подробности, рассказал о зверствах шайки Ублюдка Додда, о погоне за ним — собственной и Патрика Болтона, о его дальнейшей судьбе и справедливой смерти. В продолжение повествования красивое лицо его хранило обычное холодное, насмешливое выражение, словно речь шла о каком-нибудь занятном придворном курьезе. Дамы бледнели и ахали, ловя предусмотрительно подставленные руки своих кавалеров, одна даже упала в обморок, Джеймс для вида попенял кузену за кровавый рассказ, и все единодушно признали сассенахов врагами рода человеческого, и только Патрик Хепберн про себя веселился от души. Ибо, видит Бог, его подвиги можно было рассказать точно так же… но вновь обаяние Белокурого сыграло с его слушателями злую шутку — невозможно ведь поверить, что столь милый молодой человек может иметь отношение к такого рода жестокостям.

Но тушу убитого оленя он свежевал не хуже любого егеря — споро и без всякого отвращения к виду крови.

На зимние квартиры встали в Руане. Шотландцы поначалу были несколько обескуражены манерой французских дам, в том числе и тех, кто только подражал обычаям высшего света, принимать гостей в личных комнатах, в опочивальне, порой и полуодетыми, но вскоре расценили эту причуду к своей выгоде. Хепберн пользовался у дам успехом почти неприличным. Он превосходно говорил по-французски, и каждая из красавиц мечтала избавить этого роскошного мужчину от некоторой устарелости речи. Однако первая же из них, мадам Турвель, жена руанского прево, вздумавшая сыграть с графом в старинную игру «не поможете ли натянуть спустившийся чулочек», с изумлением обнаружила, что шотландец напрочь теряет способность понимать французский язык, едва лишь руки его оказываются выше середины бедра дамы. Несмотря на все протесты, впрочем, сделанные более для пристойности, она оказалась распластанной под ним на постели, а граф доступными средствами объяснил тем временем мадам Турвель, что подлинное удовлетворение мужчине доставляет вовсе не завязывание подвязок. Когда же, розовая от услады и немножко от стыда, она вновь начала свои жалобы, Белокурый отвечал любовнице прямо и с изрядной иронией:

— Дорогая мадам, если вы не желали получить меня между ног, кой-черт было пускать под юбку?

Вопиющее нарушение приличий, но как противостоять такому? Двадцать четыре года, светлая грива, породистое, немного суровое лицо, которое порой оживляет мелькнувшая хищная ухмылочка — слегка с дьявольщинкой — и дерзкие синие глаза. Глядя на него, мадам Турвель, даром, что лежала, ощутила слабость в коленях. Руки любовника продолжали грубовато растирать измятое в схватке прелестное тело, отчего вторая волна наслаждения закипала в ней, где-то глубоко… Она же тем временем завороженно наблюдала, как вновь расцветает и растет гордость семьи Хепберн.

— Это божественно, друг мой, — вынуждена была признать переигранная мадам Турвель.

— Будет еще лучше, — заверил ее Патрик, вновь занимая нагретое, уютное место.

Супруга прево по секрету шепнула о произошедшем своей подруге, та — приятельнице, и на Хепберна началась настоящая охота среди хорошеньких женщин, благородных придворных дам и богатых горожанок. Всем полюбилась его манера натягивать чулки. В конце концов, всегда можно оправдаться тем, что он получил приз против воли. Особенно Белокурому запомнилась страстная графиня де Монмирай, велевшая ставить ее на четвереньки и охаживать охотничьим хлыстом, иначе она и не достигала удовлетворения, зато после готовая на любую мыслимую услугу… До французских шлюх за два месяца он так и не добрался. Кузен Джеймс с завистью и почти с отвращением наблюдал в нем расслабленную, немного усталую грацию мужчины, щедро дарующего утешение жаждущим.

— Послушай-ка, Патрик, это уж скотство. Ко мне приходили с жалобой граф де Монмирай, судья Кроссе, прево Турвель, что ты бесчестишь их жен постоянным вниманием к их прелестям.

Хепберн пожал широченными плечами:

— Помогать ближнему — мой долг, как доброго католика. Разве я виноват, что эти бедняги сами не в состоянии вспахать своих жен, как следует?

Его ответ вошел в поговорку при французском дворе, а жалобы прекратились. Быть рогоносцем — привычный труд, но ни к чему быть рогоносцем, осмеянным за неучтивость. Однако, если двое из троих обиженных были людьми вполне светскими, третий, сьер Дени Кроссе, руанский судья, на беду решил повернуть дело к своему благу. С его женой Босуэлл виделся менее всего и урывками, ибо приходилось выбирать время в отсутствие ревнивого супруга, но в тот день она пообещала, что будет полностью свободна от обедни и до вечерни. Прелести ее еще не успели наскучить Патрику, он порешил, что именно сегодня изучит их подробнее, но, собираясь возвращаться уже по ночному Руану, имея сугубо приграничную привычку в незнакомых местах не бывать одному, взял с собой полторы дюжины кинсменов, чего в прежние встречи не делал. Хепберны остались выпивать в таверне поблизости, а их господин отправился к даме, которая встретила его, немного заплаканная, немного взволнованная, что он отнес к признакам любовного томления — и только, но весьма жаждущая его ласк.

Одухотворенная переживаниями, госпожа Кроссе была сегодня особенно хороша, а потому Патрик уронил ее на постель, даже не дав себе труда полностью раздеться, благо, тартан не особо сковывает движения… но едва он поместился между ног дамы, едва они успели обменяться некоторым числом лобзаний, почти перейдя к главному блюду, как соединение любовников было прервано самым противоестественным образом.

— Не торопитесь, голубчик, да не делайте резких движений, коли вам жизнь дорога…

С первым же звуком этого густого, сладкого, низкого голоса сталь уперлась в горло Белокурому, а сверху его внезапно придавило грузное тело сопящего от возбуждения мужчины.

— Туанетта, — задал господин граф вопрос, самый своевременный из возможных, — какого дьявола здесь делает ваш муж?!

Здесь — он разумел — производя весьма двусмысленные действия со стороны заднего двора его милости. Краем глаза Хепберн заметил, что в спальне появились и трое дюжих слуг судьи, как видно, на случай сопротивления. Безоружный, против четверых, и на бабе… отличная смерть, право слово! Любовница под ним только слабо пискнула. Нож возле горла Патрика плясал, покуда нетерпеливый сьер Кроссе свободной рукой пытался задрать на Хепберне тартан и распустить на себе гульфик. За Туанетту ответил ее супруг:

— Продолжайте то, за чем пришли, мальчик мой, ваше дело не обращать внимания, что происходит сзади. Вы и впредь будете пользоваться моей женой, как вам заблагорассудится, с полного моего позволения, и я сохраню вам честь и жизнь, но дайте и мне полакомиться, как я привык!

Сперва граф подумал, что Кроссе, не нашедший справедливости у Джеймса Шотландского, порешил самолично с ним расправиться таким способом, и только потом ему рассказали, что у судьи в обычае было выставлять жену за приманку для красивых молодых людей. Туанетта, запуганная им донельзя, была только счастлива угодить мужу, но если подобный финт проходил с трепетными юными французами, то пробовать его на шотландце из Приграничья было по меньшей мере рискованно. Несчастная женщина, которой было ни охнуть, ни вздохнуть под двумя весьма крупными самцами, увидела, как глаза ее нежного любовника заполняет глухая, черная ночь… Нож к горлу Босуэлла был приставлен крайне небрежно — даже если судья, захваченный своей страстью, попытается им воспользоваться, то не убьет сразу, а это давало несколько необходимых мгновений. Слуги сьера Кроссе стояли по обе стороны постели в полном бездействии, привыкшие к покорности его жертв. Два милых правила было, затверженных, как Pater Nostrum, в жизни Патрика Хепберна, и оба — из детства: «заговори, если не можешь сразу убить», завет от прадеда, и «если можешь убить — убей», подарок от железного Джона.