Чтение онлайн

Человек, попавший 1 сентября на пристань Бакинского порта, мог наблюдать любопытное зрелище. С борта парохода, прибывшего из Красноводска, скатились на пристань один за другим полтора десятка автомобилей. Это были машины Кара-Кумского пробега. Сквозь пустыни, торфы, болота они сделали 6 242 километра, не потеряв ни одной машины. Немного отдохнув, они отправились в путь, в 3-тысячекилометровый путь в Москву.

Пять лет назад Анджеро-Судженка была краем света. 2 сентября освобожденный каналоармеец приехал сюда по новенькой железной дороге. Теперь это место называется Кузбасс — имя, далеко известное в мире. Здесь люди тоже заработали мировую славу. В тот день в Анджеро-Судженке вступила в строй действующих шахта № 15–15 бис. Величайшая шахта во всем Советском союзе. Штрек длинный, в 10 километров. Выдача угля — 2,5 миллиона тонн в год. По технике и строению — одна из лучших в Европе. Край этот, географически не сдвинувшись с места, качественно сдвинулся в центр страны.

Освобожденные каналоармейцы разъезжаются по стране. Они приезжают на родину и озираются. Они видят родину новой.

Нет ни одного места в стране, где не появлялось бы чего-нибудь нового. Мариупольцы 1 сентября присутствуют при открытии нового элеватора емкостью в 50 тысяч тонн зерна, второго по своей мощности в СССР. Уроженцы села Баляевка обнаруживают звуковое кино в селе. Таджики, вернувшись в долину реки Вахша, видят здесь грандиозные ирригационные сооружения — канал, могущий оросить 120 тысяч га земли.

Приезжий с канала с удивлением оглядывался вокруг себя. Вот здесь когда-то была деревня и называлась Дюшамбе. Теперь это город и называется Сталинабад. Много домов, много этажей, автобус, железная дорога.

Сегодня 15 сентября. Приезжий присутствует на закладке театра. 3 250 мест. Вращающаяся сцена. Когда-то здесь были глиняные мазанки, всадники на ослах, трахома и — больше ничего.

Сентябрь — месяц плодов, крестьянских свадеб и планеров. Ежегодно в сентябре в городе Коктебеле состязаются советские планеристы. Уроженцы Феодосии и Коктебеля, крымчаки, прибыв на родину, 6 сентября наблюдали удивительный подвиг планериста Степанченко, побившего мировой рекорд фигурного полета. За 3 часа 21 минуту он сделал 184 мертвых петли. Оказалось, что за последние 5 лет СССР завоевал одно из первых мест по планеризму.

Среди освобожденных каналоармейцев были такие, чья родина — Памир. 19 сентября некоторые из них добрались до родины. Здесь они первыми узнали, что два советских работника из состава Памирской экспедиции, а именно Горбунов и Аболаков, достигли вершины Пика Сталина. Там, на канале, приходилось взрывать горы. Эти двое взяли гору, так сказать, живьем. «Научные задания выполнены», сообщают они.

Трудно узнать приезжему с канала Охотный ряд. Он изменился и снаружи и внутри. Человек, забравшийся в 3 часа дня 23 сентября под землю Охотного ряда, мог присутствовать при соединении двух штолен метро. От площади Свердлова до Охотного ряда открылся сплошной подземный коридор. При этом бригада Замалдинова в последний день перед сбойкой прошла 4,3 метра, что явилось для Метростроя рекордом. Приезжий с канала одобрительно кивает головой. Он может оценить такую работу. Он знаком с работой в грунтах.

Люди из Иванова 24 сентября присутствовали на конкурсе. У себя на канале они видели конкурсы забойщиков, состязания бетонщиков, скальщиков, бурильщиков. Здесь в Иванове они попали на конкурс поваров. Люди в белых колпаках наполнили зал. Это был разговор о котлетах, о фрикассе, о груше мельба. Было 800 поваров. Повара всей области. И как некогда на подмостках клубов Беломорстроя ударники-каналоармейцы получили под звуки оркестров жетоны и премии, так сейчас пять лучших поваров, пять лучших кормильцев области, под звуки оркестра были награждены премиями. Рабочие торжественно благодарили их. Это был праздник довольства.

В дождливый день 26 сентября приезжие с канала добрались до родного Буденновского района ЦЧО. Случилось им проезжать бывший арестный дом. Неприятные воспоминания. Однако перед воротами арестного дома бьет фонтан, цветут газоны. Что здесь? Уже три года — санаторий. Колхозный санаторий. Санаторий, где с ранней весны до позднейшей осени отдыхают крестьяне Буденновского района. Учреждение, немыслимое при единоличном хозяйстве.

Дмитрий Щека с товарищами едет в Криворожье.

«Освободился я 3 августа и поехал с бригадой на это строительство. Провожали нас очень хорошо. Ехали мы с большой радостью. В веселом настроении, рады, что дождались свободы. Ехали в плацкартных вагонах. Нам по дороге и ГПУ и все оказывали помощь, кушали мы без очереди в столовых по своим документам. У кого не было денег — давали под расписку в счет Кривстроя».

Едет на Электросталь Кошелев с товарищами.

«Я остался на 10 дней, чтобы организовать хорошие проводы, чтобы ребята ехали на волю здоровыми, бодрыми. В первой партии 300 человек, я поехал сопровождающим. Со мной Захаров и Булин — это была основная тройка наших активистов. Ехали до Ленинграда шесть суток. С первого же дня мы наметили план, что нам делать в вагоне. Мы знали: если пустить ребят на произвол, то, может быть, найдутся желающие пить, а то и воровать, потому что среди них были колеблющиеся. Выпустили стенгазету. Эту газету окружили не только наши ребята, но и вообще едущие в вагоне. Столпилось народу ужасно сколько. Стали интересоваться, откуда мы едем, кто мы такие. Я этот момент использовал, начал делать лекцию. Меня засыпали вопросами. На вопросы отвечал не один я, — Булин отвечал, Михневич, Золотухин и Казарин.

На Званке Захаров, тот, что из актива, напился, сукин сын, да так, что ребята втащили его в вагон и положили спать. Когда я собрал собрание, начали мы этого парня бузовать так, что ужас. Он проснулся — уже в стенгазете была о нем заметка, и лозунг висел: „Клеймим позором пьяницу Захарова“. Захаров собранию нашему дал честное слово, что это с ним будет в последний раз.

В Ленинграде у нас была пересадка. Сбираем бригадиров всех, сбираем актив, вменяя в обязанность им отвечать за своих людей. Поручаем каждому бригадиру в своей бригаде заключить договор на социалистическое соревнование, на лучшее следование до места работы. В результате все организованно пошли в клуб железнодорожников-строителей, смотрели кино „Преступление Караваева“.

Поехали мы к Москве, к самой. На вокзале нас окружили: „Что за люди едут?“ Начали рассказывать, что мы — бывшие заключенные из лагеря ОГПУ. Тут на нас посмотрели некоторые не весьма приятно. Но когда мы достали газету „Правда“, прочитали статью Когана, несколько слов я сам рассказал о Беломорстрое, тут стали смотреть лучше, иные дали свои адреса, просили, чтобы я с ними переписывался».

В Москве уже Квасницкий. Он пишет у конторки Московского почтамта. Он пишет чекисту в Медгору.

«…Мы сидели всю ночь и говорили так, что соседи стучали в стену. Дети безусловно признали меня как отца, и мы легли спать на рассвете, а утром я взял удостоверение и пошел в милицию.

…Теперь я живу под настоящим паспортом, с настоящей надписью начальника милиции. Я заведую столовой Института механической обработки дерева.

Говорят, по нашему шестому участку уже идет пароход. Если вы будете присутствовать на торжестве, зайдите в мой барак и скажите, что воспитатель Квасницкий уже получил работу. Это очень важно.

Я много думал. Когда-нибудь я напишу книгу о деревянном круге и Квасницком. Такую книгу, чтобы люди плакали, а потом смеялись и бежали работать. Я напишу ее на шести языках.

Вероятно, это будет история одной кражи. Роман о том, как у заготовщика кож украли 35 лет жизни».

Досрочно освобожденная Могилянская возвращается домой, к мужу. На ее рабочей блузе — значок ударника Беломорстроя. «Сними значок, — говорит ей муж, — все видят — ты бывшая заключенная». Она смотрит на мужа с изумлением, она не понимает его. Перед ней чужой, чуждый ей человек. Так может говорить обыватель и мещанин. Да, она была заключенной, она была осуждена за контрреволюцию. Но ее прошлое зачеркнуто работой на Беломорстрое. И тот, кто не понимает таких простых вещей, не может быть ее мужем.