Чтение онлайн

• Возвращение белорусских земель в состав России после разделов Польши в конце XVIII века интерпретировалось как смена одного чуждого белорусам политического режима другим, ничуть не лучшим. «После трёх разделов Речи Посполитой вся этнографическая Белоруссия вошла в состав царской России. Из государства уже развалившегося она попала в государство, которое также постепенно разваливалось. Россия болела той же самою панско-шляхетской болезнью, от которой умерла Речь Посполитая. Доля трудовых масс Белоруссии не улучшилась от политической перемены» (Всеволод Игнатовский «Краткий очерк истории Белоруссии» [37] , 1919 г.).

«Самостийная» концепция белорусской истории активно внедрялась в общественное сознание в период насильственной «белорусизации», проводившейся в БССР в 1920-х годах. Тогда же руководитель польского восстания 1863 года на территории Белоруссии и Литвы Винцент Константы Калиновский был сделан главным героем белорусского национального пантеона [38] .

В 1930-х годах, когда в СССР возник запрос на «единство и сплоченность советского народа», политика «белорусизации», направленная на разобщение белорусов и великорусов, была существенно смягчена. В исторической науке возобладала концепция «трех братских славянских народов», которая, с одной стороны, постулировала национальную обособленность русских (этот этноним в советское время был закреплён лишь за великорусами), украинцев и белорусов, а с другой – объявляла их братскими народами, вышедшими из единой колыбели Древней Руси и стремящимися к политическому единству в составе СССР. Существенный вклад в развитие идеи «восточнославянского братства» внесла мифология Великой Отечественной войны, в которой больше других себя проявили жители трёх восточнославянских республик – РСФСР, УССР и БССР.

Концепция «трёх братских славянских народов» таила в себе серьёзное противоречие: сепаратная белорусская идентичность изначально была антирусской (т. е. основывалась на отрицании общерусского единства и акцентировании отличий белорусов от великорусов), в этой связи официально декларируемое «восточнославянское братство» воспринималось большинством представителей белорусской национальной интеллигенции как нечто искусственное, навязанное московскими властями. После провозглашения независимости Белоруссии идея «восточнославянского братства» была моментально отброшена большей частью белорусской интеллигенции, сделавшей ставку на классический белорусский национализм, который в постсоветской редакции приобрёл ещё более русофобские формы, нежели он имел в дореволюционный и раннесоветский периоды.

Как мы указывали выше, в начале XX века белорусские националисты считали белорусов «чистокровными» славянами, противопоставляя их «нечистокровным» великорусам; после провозглашения независимости Белоруссии этногенетическое дистанцирование белорусов от великорусов было усилено теорией балтского происхождения белорусского этноса, в рамках которой белорусы объявляются либо балтами, либо славянами, имеющими «балтский субстрат». Так, Алексей Дзермант и Сергей Санько в совместной работе «Этногенез белорусов: идеология и наука» пишут:

«1) согласно имеющимся сегодня сведениям разных наук исконными обитателями, то есть автохтонами нашего края были балтоязычные племена;

2) консервативность антропологическо-генетического облика белорусов не позволяет принять теорию о массовой славянской миграции на территорию будущей Белоруссии;

3) славянизация местного балтского населения имела в основном языковый (частично и культурный) характер;

4) особенности процесса формирования белорусского этнического сообщества соответствуют этногенетической ситуации, когда предполагаемые переселенцы (славяне – прим. ред.) составляли меньшинство, однако через административно-религиозный фактор оно произвело изменения в языково-культурном ландшафте местного населения (балтов – прим. ред.);

5) балтские корни родословной белорусов находят подтверждение в специфических антропологических, этнографических, лингвистических чертах;

6) они также объясняют факт длительного исторического сосуществования предков белорусов и литовцев в границах одного государства – Великого Княжества Литовского, равно как и органический характер его образования» [39] .

В наиболее радикальной версии «балтская» концепция представлена в работах историков-любителей: «Современный белорусский этнос является фактически соединением этноса литвинов (изначально ятвягов и дайновов Западной и Центральной Белоруссии) и этноса кривичей Восточной Белоруссии (или «белорусцев», как их называли московиты)… Вполне справедливо можно полагать, что нынешний этнос белорусов на 60–70 % состоит из потомков литвинов и только на 20–30 % из белорусов – продукта смешения этносов ятвягов и кривичей. Причём и ятвяги-литвины, и кривичи-белорусы – исконно балты, а вовсе не славяне… Литвины-белорусы родственны только с мазурами Польши и лужицкими сербами. Белорусы – западные балты, а русские и восточные украинцы – славянизированные финны. Этот факт доказан анализом генофонда народов, а также сравнением данных антропологии, этнографии, психологии» [40] .

Из новой националистической концепции истории полностью «выпала» Древняя Русь, частью которой были белорусские земли. В 1993 году в Белоруссии была издана научно-популярная книга «100 вопросов и ответов по истории Белоруссии», в которой авторы следующим образом отвечали на вопрос «Существовал ли древнерусский народ»: «Такого народа не было. Его придумали российские историки. К терминам «древнерусский народ», «единый русский народ» они обращались каждый раз, когда возникала потребность оправдать имперскую политику Москвы, которая стремилась всеми путями доказать своё якобы историческое право на Белоруссию и Украину» [41] .

«Дерусификация» начального периода белорусской истории осуществляется за счёт позиционирования Полоцкого княжества как полностью независимого от Киева государства. Популярный белорусский историк Владимир Орлов отмечает: «Полоцкое княжество успешно отстаивало независимость от Киева. Кроме политических и экономических выгод, это предоставляло творческую свободу зодчим, живописцам, ювелирам, от которых никто не требовал ориентации на киевские образцы. Полоцкая земля не только прародина белорусов, но и колыбель белорусской культуры» [42] . Примечательно, что общерусскую святую Евфросинию Полоцкую Орлов называет «знаменем борьбы полочан за независимость», а изготовленный по её заказу напрестольный крест – «символом древней государственности белорусов» [43] .

Если в начале XX века Великое княжество Литовское называлось белорусскими националистами «литовско-белорусским» или даже «литовско-русским» государством, то начиная с 1990-х годов «сознательные белорусы», опираясь на работы историка-любителя Николая Ермоловича [44] , стали воображать ВКЛ как исключительно (или преимущественно) белорусское государство. (Наиболее радикальные националисты даже предложили переименовать Белоруссию в Литву, а белорусов – в литвинов [45] , при этом Литовскую республику предлагалось называть «Летува», а её граждан – «летувисы».) В качестве «своего» государства националистически настроенные интеллектуалы рассматривают также Речь Посполитую, частью которой стало BKЛ после заключения между Польшей и Литвой Люблинской унии в 1569 году. В связи с этим в националистической среде принято фетишизировать различные артефакты польско-литовской эпохи (статуты ВКЛ, слуцкие пояса, шляхетские замки и др.), объявляя их белорусскими национальными ценностями.

Многочисленные войны Литвы и Москвы в националистической историографии стали рассматриваться как межэтнические (или даже цивилизационные) конфликты великорусов (московитов) и белорусов (литвинов). Главной победой белорусского оружия была объявлена победа объединённых войск Великого княжества Литовского и Королевства Польского над русским войском в битве под Оршей 8 сентября 1514 года. За время белорусской независимости вышло несколько десятков научных и научно-популярных работ, повествующих о «грандиозном разгроме белорусами 80-тысячного московского войска» [46] . Выступая на мероприятии в честь 500-летия Оршанской битвы, Владимир Орлов назвал её «столкновением двух миров – европейского мира, частью которого были наши земли на протяжении столетий, и мира евразийского, где возвысилось Московское княжество, освобождение которого от татарского ярма было чисто внешним» [47] . По словам коллеги Орлова, Анатолия Грицкевича, победа под Оршей «помогла белорусскому, или, как тогда говорили, литвинскому народу отстоять свою независимость», а также установила «ту границу, которая сейчас есть между Белоруссией и Смоленской областью» [48] .

Если Оршанская битва является своего рода «белорусским Конотопом», то на роль «белорусского Голодомора» претендует «Кровавый потоп» – так белорусские националисты называют события Русско-польской войны 1654–1667 годов, происходившие на территории современной Белоруссии. В 1995 году вышла книга историка Геннадия Сагановича «Неизвестная война 1654–1667», в которой автор описал якобы устроенный «московитами» геноцид белорусского населения: «Катастрофа – иначе не назовёшь состояние, в которое была ввергнута Белоруссия тринадцатилетней войной. И самые страшные потери – это потери людские. В Белоруссии в пределах примерно её современной территории численность населения уменьшилась более чем наполовину: если перед войной оно достигало 2 миллионов 900 тысяч человек, то на 1667 год осталось около 1 миллиона 350 тысяч. Это примерно 47 процентов… Пожалуй, не осталось в Белоруссии ни одного более-менее целого города. Все они лежали в золе и руинах… Война как будто переиначила всю Белоруссию. Край хорошо развитого хозяйства, ремесленного производства, далеко известный изделиями своих мастеров, совсем опустел и стал неприметной окраиной. Сотни кузнецов, резчиков, тысячи других ремесленников, насильно оторванных от своей земли, работали теперь в Московии… Трудно сказать, когда же Белоруссия окончательно оправилась от этой катастрофы. И оправилась ли вообще. Уж очень долго пришлось преодолевать регресс – демографический, хозяйственный, культурный, причинённый прежде всего тринадцатилетней войной Алексея Михайловича – того самого «добрейшего человека, славной русской души» (В.О. Ключевский). Думаю, именно к этим событиям уходят своими истоками причины кризиса, в который на долгое-долгое время попала белорусская культура в целом» [49] . «Неизвестная война 1654–1667» была подвергнута обоснованной критике со стороны российского историка Алексея Лобина [50] , и спустя 17 лет после выхода книги Саганович всё-таки признал, что она «была очень поверхностной», и даже призвал не неё не ссылаться [51] . Однако к тому времени миф о «Кровавом потопе», созданный во многом усилиями Сагановича, уже получил весьма широкое распространение.