Чтение онлайн

К слову, в течение последних нескольких лет существования журнала, после смерти нашего главного редактора Саввы Дангулова, его возглавлял писатель Александр Проханов. О нем стоит вкратце рассказать, ибо его эволюция очень типична для советского общества. Он приобрел известность опубликованным в годы вторжения СССР в Афганистан романом «Дерево в центре Кабула», который прославлял этот шаг советских властей. Помнится, мой друг Михаил Геллер (муж моей близкой, умершей в Париже ифлийской подруги Евгении Хигриной, о которой я писала), профессор Сорбонны, политолог и исследователь советской литературы, писал об этой книге в парижской газете «Русская мысль», что для советологов, проживающих за рубежом, книги таких графоманов, как Проханов, намного ценнее творений талантливых писателей, поскольку талантливый писатель выражает в своем произведении себя, графоман же — генеральную линию партии. В ту пору, когда Проханов стал нашим главным редактором, в стране как раз началось возрождение религии. Ну и марксист Проханов, естественно, оказался в первых рядах, в связи с чем наш журнал стал в каждом номере печатать по несколько статей на соответствующие темы. Помню, что я переводила интервью с главным раввином города Киева, статьи о буддизме, индуизме, католицизме и протестантстве, не говоря уже о православии. К тому времени как журнал перестал выходить, религия уже стала банальной темой, и Проханов опять изменил направление: начал издавать фашистскую, националистическую газету «День», а когда ее закрыли после событий октября 1993 года, переименовал ее в «Завтра», выходящую по сей день. Недавно я случайно встретила Проханова на улице, и, хотя мы в течении нескольких лет общались по делам редакции почти ежедневно, мы оба сделали вид, что незнакомы. Мною двигало презрение, им же — стыд или, быть может, антисемитизм. Скорее даже последнее.

Пару лет назад, после довольно продолжительного перерыва, я съездила в Варшаву. Это было в апреле 1993 года, и целью моей поездки было присутствие на торжествах, посвященных пятидесятилетию восстания в варшавском гетто, где погибла большая часть моей семьи. Ну и заодно мне хотелось повидаться с моей кузиной Аней и с тамошними друзьями.

Торжества были отлично организованы и произвели на меня большое впечатление. Я старалась не пропустить ни одного мероприятия, связанного с этой трагической датой. Была на встрече на еврейском кладбище, на нескольких митингах у памятника героям гетто, на торжественном вечере во Дворце науки и культуры. Хотела съездить также в Белосток, где для удобства приезжающих из-за границы гостей намеревались первоначально отметить пятидесятилетие восстания в тамошнем гетто тоже в апреле, хотя оно вспыхнуло в августе. Но потом городские власти отказались от этой идеи и перенесли торжества на август. Мне было очень жаль, потому что в Белосток обещали приехать мои земляки из Израиля, и мы планировали встречу, в связи же с переносом даты они отложили свой приезд. Ну а я вторично приехать не могла, так как сразу по возвращении из Варшавы собиралась в Бостон — оба моих внука, Алеша и Костя, учились в одном классе, оканчивали школу и хотели, чтобы я обязательно присутствовала на так называемой Graduation ceremony, то есть на церемонии вручения абитуриентам аттестатов зрелости.

Если же вернуться к моему пребыванию в Варшаве, то хочу сказать, что меня там поразило явление, которое могло бы стать, на мой взгляд, предметом изучения для психологов и социологов. А именно — антисемитизм без евреев. Быть может, я ошибаюсь, но, по-моему, это нечто совершенно новое в истории не только Польши, но и мира вообще. Да, антисемитизм в большей или меньшей степени существовал с незапамятных времен во всех странах еврейской диаспоры. Но в этих странах проживали евреи, составлявшие какой-то реальный процент от общего числа населения. Что же касаемся Польши, то три с лишним миллиона евреев, живших там до войны, почти полностью уничтожил Гитлер, а из тех нескольких десятков тысяч, которые так или иначе спаслись, подавляющее большинство выжил из страны в 1968 году тогдашний генеральный секретарь польской компартии Гомулка. Отправляясь в Варшаву в 1993 году, я знала из газет, что во всей Польше существует девять еврейских общин, насчитывающих в общей сложности две тысячи человек, а это по отношению к численности всего населения (около сорока миллионов) составляет сотые доли процента. Итак, я приезжаю в страну, где евреев можно показывать местным туристам как этнические раритеты, и что вижу? В подземном переходе на перекрестке двух главных улиц Варшавы, Маршалковской и Иерусалимских аллей, во всю стену красуется яркая надпись Juden raus! что значит по-немецки: «Евреи, убирайтесь вон!» А у входа в Варшавский университет на стене крупными буквами написано, на этот раз по-польски (слово в слово повторить не могу, но содержание помню), что место евреев в двух метрах под землей, то есть на кладбище. Я была этим потрясена и совершенно убита, и с тех пор у меня нет никакого желания посещать страну моего детства.

И еще одна деталь на эту же тему: на торжества по случаю пятидесятилетия восстания в гетто буквально на два дня, проездом с какой-то конференции в Будапеште, приехала в Варшаву моя внучка Маша, у которой, как я уже писала, сугубо семитская внешность. Так вот Маша рассказала мне, что за эту пару дней в Варшаве она слышала больше антисемитских высказываний в свой адрес, чем за целый год в Москве, где такое, увы, тоже случается нередко, но где все-таки, в отличие от Варшавы, проживает несколько сотен тысяч евреев.

После этих, мягко выражаясь, отрицательных варшавских впечатлений пребывание в США было для меня необычайно приятным. Бостон, вернее прилегающий к нему восьмидесятитысячный городок Ньютон, где живет мое семейство, представляет собою как бы американский мини-Израиль. Евреи составляют там большинство жителей, там есть еврейские клубы, рестораны, продовольственные магазины с кошерными продуктами и вывесками на двух языках — английском и иврите, работают курсы иврита и идиш, еврейские школы, я уже не говорю о синагогах. Когда идешь по улице в пятницу вечером, видишь во многих окнах семисвечники с зажженными свечами. Я знаю, что и в США хватает национальных проблем, неизбежных, пожалуй, в наше время в таком расовом, этническом и религиозном конгломерате, но там как федеральные, так и местные власти решительно с этим борются. Чего, к сожалению, нельзя сказать о моей родной российской власти. В России, как и раньше в СССР, уже давно нет государственного, то есть идущего сверху, антисемитизма. Но превратно понимаемая нашим руководством демократия ведет к тому, что каждый волен безнаказанно вести расистскую, фашистскую или антисемитскую пропаганду. Выходят десятки газет такого толка, а властные органы делают вид, что ничего предосудительного не происходит.

Например, в апреле 1995 года Маша несколько раз брала меня с собой в Московский городской суд, где слушалось дело некоего Виктора Корчагина — директора издательства «Витязь» и главного редактора газеты «Русские ведомости». И то и другое существует с 1991 года. Издательство выпустило за это время состоящую из двадцати пяти книг библиотеку классиков мирового антисемитизма (на нее объявлена подписка), а газета напечатала несколько раз, через определенные промежутки времени, так называемый «Катехизис еврея в СССР» — сочиненную еще в 1950-е фальшивку типа «Протоколов сионских мудрецов». Авторы «Катехизиса» поучают советских евреев, как им захватить власть в СССР, подчинив себе тупой русский народ. В течение почти четырех лет два активиста Союза евреев — ветеранов Великой Отечественной войны, Ефим Гохберг и Владимир Островский, добивались в разных инстанциях приема в суд их иска против Корчагина. Районный суд отказывался рассматривать это дело, ссылаясь на принцип свободы слова, но в конце концов им удалось поставить на своем, и дело слушалось в городском суде. Я сидела в зале, и мне казалось, что я вижу кошмарный сон. Всю публику — человек полтораста — составляли сторонники Корчагина, который не признавал себя виновным и то и дело под громкие аплодисменты присутствующих выкрикивал антисемитские лозунги. Я была на заседаниях суда всего трижды, но Маша мне рассказала, что слушание длилось больше месяца, и реакция публики была всегда одинаковой. Ну а кульминацией разбирательства стало выступление прокурора — как раз в тот день я была там. Прокурор Александр Сумин, в течении всего процесса не проронивший ни слова, под конец произнес речь, в которой не только заявил, что не видит в действиях Корчагина ничего предосудительного, но еще и добавил (цитирую по своей записи): «Островскому и Гохбергу будет на руку любой приговор, лишь бы он состоялся. В случае оправдания Корчагина они смогут утверж дать, что евреев в России преследуют и суды эту политику одобряют. Если же Корчагину вынесут обвинительный приговор, судам придется рассматривать еще несметное количество подобных дел. Это создаст Островскому и Гохбергу ореол борцов за права еврейского народа, что, в свою очередь, обеспечит им поддержку соответствующих зарубежных организаций и их финансовую помощь». Полагаю, что комментарии здесь излишни. Сам ход процесса полностью характеризует обстановку как в Москве, так и во всей стране. Хочу только добавить, что судья Лариса Гусева, в отличие от прокурора явно шокированная всем происходившим, приговорила-таки Корчагина к денежному штрафу с запретом заниматься в течение трех лет издательской, редакторской и журналистской деятельностью. Но через пару недель после вынесения приговора была объявлена амнистия по случаю пятидесятилетия Победы, так что с Корчагина это наказание стекло как с гуся вода.

Впрочем, евреи теперь чувствуют себя в России комфортнее, чем в былые времена, — у нас появились товарищи по несчастью, оттеснившие нас в качестве объектов ксенофобии на задний план. После отсоединения среднеазиатских и кавказских республик, в особенности же после начала войны в Чечне, «гнев народа» обратился против всех смуглых и черноволосых, или, как теперь принято говорить, против «лиц кавказской национальности». Этот термин появляется в последнее время даже в прессе и на телевидении, хотя, разумеется, никакой «кавказской национальности» отродясь не существовало. Кавказ населяют десятки народностей, которые разнятся между собой языком, религией, традициями, культурой. А поскольку старая ивритская поговорка гласит: «Царат рабим хаци нехама», что значит «горе многих — наполовину утешение», то я как еврейка теперь чувствую себя в Москве значительно увереннее, чем прежде. Ну и поскольку я по натуре оптимистка, то хочу верить, что Россия выйдет наконец из «переходного возраста» демократии, и мне удастся дожить свой век в действительно цивилизованной и демократической стране. Дай-то Бог!

Примерно полгода назад я закончила свои воспоминания, поставила, так сказать, последнюю точку и не собиралась больше к ним возвращаться. Но в последнее время мне не дает покоя настойчивое желание добавить как бы постскриптум и рассказать о своей недавней поездке в Израиль. Уже второй в моей жизни.

Итак, в январе этого, 1996 года мы осуществили свой замысел и отправились втроем — я, Лена и Алеша — на Землю обетованную. Время года было самое неподходящее, мои тамошние друзья, которых я предупредила о нашем приезде, пугали меня, что это у них сезон дождей, льет с утра до ночи, и мы не получим от поездки никакого удовольствия, что в Израиль надо приезжать весной или осенью. Но у нас не было выбора: Лена с Алешей были свободны только во время каникул в колледже, поэтому мы решили рискнуть и перед самым Новым годом прилетели в Тель-Авив — я из России, они из США. И Господа Бога, видимо, растрогала наша решимость, Он пожалел нас, и почти все время нашего пребывания там, то есть около четырех недель, стояла дивная погода — тепло, солнце, голубое небо без единой тучки. Только дня за три до нашего отъезда на небесах вняли мольбам раввинов, которые, как сообщали газеты, умоляли Всевышнего ниспослать дождь, столь необходимый сельскому хозяйству. И пошли непрерывные ливни. Но это уже не могло нам испортить впечатления от пребывания в чудесной стране. На взятом напрокат автомобиле мы изъездили ее вдоль и поперек (остановились мы в Тель-Авиве у друзей, которых теперь у меня в Израиле больше, чем в Москве — одни эмигрировали туда из России раньше, другие позже), осматривая как древние, так и современные города, поселения и кибуцы.

Целую неделю мы прожили в Иерусалиме, без устали бродя по Старому городу, где все дышит историей и напоминает бесконечные пассажи из Старого и Нового заветов, а также по более современным, но тоже достаточно древним и интересным районам города. А из незнакомых нам по Библии местностей наибольшее впечатление произвел на нас один из древнейших городов Ближнего Востока — Бейт-Шеан (в разные исторические эпохи он назывался также Скитополис и Ниса). В ходе раскопок, начатых еще в 1920-е, там обнаружили более десятка слоев человеческих поселений, самые древние из которых относятся к пятому тысячелетию до нашей эры. Теперь туристам показывают там стены домов египетского периода (xvi — xii века до н. э.), израильского (царь Давид — хi — х века до н. э. — завоевал этот город, а во времена его наследника, царя Соломона, город был крупным административным центром), римский амфитеатр (II век), где происходили бои гладиаторов, улицу с великолепной колоннадой, интерьеры домов, украшенные древней мозаикой, и т. п. Раскопки продолжаются, принося все новые находки, и все это вместе производит ошеломляющее впечатление.

Не меньшее, но совсем другого рода впечатление производят тянущиеся вдоль автострад (которые, по заверениям моего опытного внука Алеши, не хуже американских) плантации апельсинов, лимонов, мандаринов, грейпфрутов, бананов. На землях, где всего несколько десятилетий назад была безводная пустыня, стоят бесконечные ряды увешанных плодами деревьев. Меня переполняло восхищение людьми, создавшими все это, их энергией и самоотверженностью. Ну а поскольку я прибыла из России, то дополнительное мое изумление вызывал факт, что эти спелые фрукты никто не ворует. У нас это было бы совершенно невозможно. Ведь кибуцы и мошавы (поселения частных землевладельцев) расположены на некотором расстоянии от дорог, и воров, особенно вечером и ночью, никто бы даже не заметил.

Сравнения с советской действительностью у меня возникали также при посещении кибуцев, то есть сельскохозяйственных коммун. Я побывала в двух таких хозяйствах. В одном, под Тель-Авивом, живет моя соученица по гимназии Наоми Шахар, эмигрировавшая из Польши еще до войны. В другом, на севере страны, — моя землячка из Белостока Хайка Гроссман, о которой я уже писала, бывшая партизанка, потом, в Израиле, крупная общественная деятельница, теперь тяжело больная, несколько месяцев не покидающая больницу. Оба кибуца — богатые хозяйства, где люди живут в красивых индивидуальных домах со всеми удобствами и ни в чем не испытывают нужды. Хайку я навестила в кибуцной больнице, в которой условия и уход, как оказалось, не хуже, чем в московских клиниках высшего разряда. Наблюдая все это, я непрерывно задавалась вопросом, почему уровень почти всех советских колхозов ниже всякой критики, люди живут на грани нищеты и все, кто помоложе, стараются оттуда удрать (теперь это стало возможным, раньше у колхозников, как в старину у крепостных, не было паспортов, и сняться с места они не могли), в то время как кибуцы процветают и даже не в состоянии принимать всех желающих туда вступить. Фиаско самой идеи колхозов обычно объясняют тем, что при отсутствии частной собственности у людей нет стимула работать, они не заинтересованы в результатах своего труда. Наверное, это так, но ведь кибуцы коллективизированы еще больше, чем колхозы, там даже пищу, как правило, не готовят дома, питаются в общей столовой, где на кухне дежурят по очереди все члены кибуца, независимо от своего основного занятия. Почему такое происходит? В чем причина? Скорее всего, в том, что в колхозы людей загоняли насильно, у них не было выбора, не было альтернативы. В кибуц же люди вступают по своей воле, без всякого принуждения. Если они хотят заниматься сельским хозяйством, но им не нравится коллективный труд, то у них есть возможность осуществить свое желание, обзаведясь собственностью в мошаве. Думаю, что в этом все дело. Другое объяснение мне просто не приходит в голову.