Чтение онлайн

Незадолго до смерти Сталина, в конце 1952 года, арестовали родителей моего мужа. Им инкриминировали не политические преступления, а какие-то финансовые злоупотребления на работе у свекра, Арнольда Ильича Гессена, куда удалось оформить также мою фактически не работавшую свекровь Марию Яковлевну. Дело в том, что Арнольд Ильич получал не оклад, а гонорары за оформительскую работу, а в СССР существовал потолок допустимого месячного заработка. Его гонорары были выше этого потолка, и часть их начисляли на имя Марии Яковлевны. В тюрьму попала тогда целая группа их объединения «Всекохудожник». Обвинение основывалось на ложном доносе, что не помешало суду поначалу приговорить свекра к двадцати пяти, а свекровь — к пятнадцати годам заключения по указу о хищении государственного имущества. Слава богу, поскольку дело было не политическим, а уголовным, приговор можно было обжаловать. И после повторного рассмотрения, на что ушло почти четыре года, обвинение с них было снято и оба вернулись домой. Кстати, их арест отразился самым непосредственным образом и на нас: вскоре после суда, в середине 1953 года, моего мужа уволили с работы, и он долго не мог никуда устроиться, что порядком осложнило наше материальное положение (примерно в это же время у меня родилась дочка, а надо было и продукты в лагеря посылать, и на адвокатов тратиться).

Но тут мне хочется рассказать не об этом, а о небанальной литературной карьере Арнольда Ильича. Он родился в 1878 году в довольно зажиточной семье и задолго до революции окончил два факультета Петербургского университета — естественный и юридический. Это определило его судьбу, ибо до революции для евреев существовала так называемая черта оседлости, охватывавшая больше десяти губерний на западе страны. Но даже в этих губерниях им нельзя было проживать ни в больших городах, ни в деревнях, а только в местечках. Исключение составляли лишь некоторые категории евреев, например купцы 1-й гильдии или лица с высшим образованием. Тут стоит отметить, что эту дискриминационную «черту оседлости» отменили еще до Октябрьской революции, после Февральской, в марте 1917 года. Арнольд Ильич поселился в Петербурге, увлекся журналистикой, стал корреспондентом газеты «Русское слово» — органа Государственной думы — и проработал там успешно ряд лет, посещая по командировкам разные страны. Был, например, на коронации английского короля Георга V, любил нам показывать свои фотографии верхом на верблюде на фоне пирамиды Хеопса и т. д. После революции он понял, что уцелеет только в том случае, если никто не вспомнит о его работе в консервативной, правой газете. Он поменял квартиру в Петербурге, где его многие знали, на две комнаты в московской коммуналке, перестал писать и перепробовал ряд профессий, связанных в основном с издательской и оформительской деятельностью. Он был с этим знаком, поскольку у его отца когда-то была типография недалеко от Белгорода в городке Короча. Ко времени ареста ему было хорошо за семьдесят, и когда, еще до суда, я спросила у следователя по фамилии Златогорский, какой тюремный срок ему угрожает, тот ответил: «Какая разница, двадцать пять лет или пятнадцать? Все равно он до конца отсидеть не успеет, умрет в лагере». Позднее, спустя годы, мне очень хотелось отыскать Златогорского и напомнить ему о том нашем разговоре, но как-то руки не дошли. Впрочем, я не сомневаюсь, что ему не раз попадались в газетах рецензии на книги Арнольда Ильича и он сам об этом вспоминал.

Итак, вернувшись из лагеря в возрасте семидесяти восьми лет, мой свекор решил, что, поскольку времена изменились, да и он уже свое отсидел, ему можно вернуться к любимому делу и снова начать писать. Он всю жизнь увлекался Пушкиным, прекрасно знал его творчество и теперь, получая пенсию и имея много свободного времени, начал ходить по библиотекам и архивам, ездил в поисках архивных материалов в Ленинград и спустя пару лет, разменяв уже девятый десяток, опубликовал свою первую книгу о Пушкине «Набережная Мойки, 12». По этому адресу находилась последняя квартира поэта, где он жил с женой и детьми и где скончался после трагической дуэли. Содержанием этой книги, равно как и следующих («Все волновало нежный ум», «Москва, я думал о тебе» и др.), были документальные рассказы о жизни Пушкина. Первая же книга сразу стала бестселлером, критики посвящали ей восторженные рецензии.

Арнольд Ильич прожил после лагеря еще двадцать лет (умер в 1976 году), писал до самого конца и опубликовал, если не ошибаюсь, полдюжины книг о Пушкине и одну очень популярную книгу о декабристах «Во глубине сибирских руд». Еще при его жизни эти книги были включены в программу школьного чтения для старшеклассников. В конце 1950-х годов я развелась с Борисом (он был порядочным и культурным человеком, но с тяжелым, деспотическим характером, с которым мне было все труднее мириться), но с его родителями поддерживала теплые отношения до самой их кончины.

24 апреля 1953 года у нас родилась дочь Елена. Несмотря на постоянные переживания из-за ареста свекра и свекрови (кстати, в середине мая следователь Златогорский позвонил нам по просьбе пребывающей в тюрьме Марии Яковлевны с вопросом, благополучно ли я родила и кого; из этого можно заключить, что признаки человечности у представителей той профессии все-таки наличествовали), я была несказанно счастлива. Именно о девочке я мечтала. Была почему-то убеждена, что подлинным другом и наперсницей может быть только дочь. Жизнь показала, что я была права. У меня два прекрасных, преданных и любящих сына, но дружу по-настоящему я только с Леной. К тому же мою радость усиливало сознание, что я ее чуть не потеряла еще до родов.

Это случилось накануне похорон Сталина, не то 7, не то 8 марта, точно не помню. Я, как обычно, возвращалась с работы по бульварам, была уже на восьмом месяце беременности, мне оставалось всего несколько недель до декретного отпуска. Петровский бульвар, по которому я шла, пересекает улица Пушкина (теперь Большая Дмитровка), где в тот день в Колонном зале Дома Союзов поставили гроб с телом вождя, чтобы скорбящие граждане могли с ним проститься. Граждан же охватило сущее безумие. На бульваре и улице толпилась буквально вся Москва и еще тысячи и тысячи людей, специально приехавших из ближних и дальних городов и селений. Все было организовано из рук вон плохо. В толчее затоптали тогда насмерть десятки или, быть может, даже сотни людей. О раненых и покалеченных я уже не говорю. Точное количество жертв этого массового психоза неизвестно, я думаю, и по сей день, ведь подобные факты тщательно скрывались. И вот я, не сообразив, что мне лучше повернуть и сменить маршрут, попала в этот водоворот и была уже не в состоянии выбраться оттуда. Меня толкали со всех сторон, давили на меня, я несколько раз падала, кричала во весь голос, обезумев от страха, так же как и все кругом. Не знаю, чем бы все кончилось, если бы на меня не обратил внимания какой-то военный, решивший, очевидно ввиду моей беременности, спасти именно меня. Он схватил меня за руку и, размахивая оружием, кажется автоматом, потащил сквозь толпу в какой-то двор. В старых районах Москвы многие дворы соединены друг с другом. Мой спаситель вывел меня по этим переходам на более спокойную улицу и велел немедленно отправляться домой. Я не успела даже его поблагодарить, так как он повернулся и побежал назад, наверное, чтобы еще кого-нибудь спасти. Когда я наконец добралась до дома, мама билась в истерике, соседи тщетно пытались ее успокоить, а Борис бегал по улицам и искал меня. К счастью, он время от времени звонил из автомата, спрашивая, не вернулась ли я, и вскоре после моего прихода позвонил в очередной раз. Ну и, когда Лена родилась, я еще долгие месяцы не переставая думала о том, что, не случись чуда, она могла не появиться на свет совсем.

Как известно, после смерти Сталина и последовавшего вскоре, в том же 1953 году, расстрела Берии в основном кончился многолетний кошмар советского террора. Правда, назвал вещи своими именами только Никита Хрущев в своей знаменитой речи на XX съезде КПСС, да и потом еще лет тридцать нельзя было даже мечтать о свободе и демократии, но террор прекратился. Люди больше не цепенели от ужаса, слыша ночью, что около их дома остановился автомобиль. И страх, парализовавший людей и являвшийся, по-моему, основным чувством всех, кто умел думать, постепенно проходил. Все больше видно было на улицах улыбчивых лиц.

Люди перестали бояться общаться друг с другом, потому что за сказанное в разговоре с глазу на глаз не грозил больше приговор и лагерный срок. Правда, при Хрущеве время от времени появлялись новые причины для арестов. Например, во второй половине 1950-х, не помню точно, в каком году, он издал указ, по которому в случае кражи государственного имущества привлекался к уголовной ответственности не только тот, кто воровал, но и тот, кто, зная об этом, не доложил. В этой связи по Москве ходил еврейский анекдот. Еврей из Одессы шлет Хрущеву телеграмму: «Товарищ генеральный секретарь! Чтоб вы знали — вся Одесса ворует. Я вам сообщил и ответственность с себя снимаю. Рабинович». Вообще после долгих лет страха и молчания анекдоты полились рекою. Армянские, еврейские, всякие. Например, тот же Хрущев в одном из своих выступлений заявил, что через двадцать лет коммунизм будет построен и следующее поколение советских людей будет жить при коммунизме. И сразу родился анекдот. Слушатель армянского радио обращается на радиостанцию с вопросом: «Неужели мы в самом деле доживем до коммунизма?» И ему отвечают: «Мы-то не доживем, но детей жалко».

Увы, несмотря на все перемены, положение евреев оставляло желать лучшего. Да, прекратилась травля в печати, и вообще долгое время не было никаких официальных высказываний на эту тему. Но на работу евреев по-прежнему почти не брали, в престижные учебные заведения не принимали, и, так же как раньше, нельзя было против этого протестовать. Где-то на рубеже 1950-х и 1960-х годов к Хрущеву по этому вопросу обратился известный английский философ и общественный деятель Бертран Рассел. Что написал Рассел, мы так и не узнали, но ответ Хрущева опубликовали почти все газеты. И если до этого можно было еще сомневаться, антисемит наш генсек или нет, то теперь эти сомнения рассеялись полностью. Хрущев заявил, что никакого антисемитизма в Стране Советов нету, евреи — абсолютно полноправные граждане, несмотря на то что их можно во многом упрекнуть. Например, во время Сталинградской битвы переводчиком при командующем немецкими войсками, фельдмаршале Паулюсе, состоял киевский еврей по фамилии Коган. Что это был чистейший вымысел, я полагаю, объяснять не надо. Ни один немецкий военачальник не стал бы в ту пору пользоваться услугами еврея вообще, а советского еврея, к тому же с такой фамилией, — в особенности. Но этот сюжет распространила не только пресса. Нашлись писатели, которые использовали его в своих произведениях о войне.

Помню, моя знакомая, писательница Ариадна Громова, кстати, чистокровная русская, но ярая противница антисемитизма, пригласила меня как-то в конце 1966 года в суд. Некий Коган судился с писателем (фамилию его я не помню, так как ни одной его книги в жизни не читала, кажется, Стаднюк, но я не уверена, а Ариадны Громовой уже нет в живых, и спросить мне не у кого), который сделал гнусную выдумку Хрущева одной из тем своего романа. Когана, жившего в то время на Урале, после появления романа в тамошних книжных магазинах выгнали с работы, равно как и его жену, двух их дочерей исключили из школы и из комсомола — а все потому, что он написал в автобиографии, что до войны жил в Киеве, воевал под Сталинградом, был там ранен и попал в плен (за что отбыл потом срок в советском лагере). Коган привел в суд свидетелей, которые были вместе с ним на фронте и в плену, и те показали, что ему удалось выжить только потому, что кто-то передал ему военное удостоверение погибшего армянина, и он находился в плену под чужой, армянской фамилией (еврейским мальчикам в СССР, как правило, не делали обрезания, и по этому признаку его нельзя было разоблачить). И что ни о каких Коганах в окружении Паулюса никто и слыхом не слыхал никогда. Писатель в суде упорствовал, утверждая, что он данного конкретного Когана в виду не имел, что у него не документальное произведение, а роман, где автор имеет право на художественный вымысел, и нагло добавлял, что, как видно, на воре шапка горит. Суд вынес уклончивое решение — мол, к истцу сюжет книги не имеет отношения — и даже слегка попенял писателю. Но сколько других Коганов, которым Громова не помогла возбудить уголовное дело, пострадало из-за этого вымысла?

Но в нашей редакции мы антисемитизма фактически не чувствовали. Тем более что в середине 1950-х годов умер наш основной антисемит — главный редактор Николаев, и на его место вскоре назначили писателя Василия Ажаева, автора известного тогда романа «Далеко от Москвы», человека в высшей степени порядочного, с которым работать было легко и приятно.

Все теснее становились контакты нашего польского издания с переводчиками в Польше. Мы в Москве переводили теперь почти исключительно публицистику и литературную критику, а художественные произведения, составлявшие примерно процентов семьдесят журнального текста, посылали квалифицированным переводчикам в Варшаву. Первыми начали с нами сотрудничать Вера и Збигнев Беньковские, Хенрика Бронятовская, Александр Минковский. Потом к ним присоединилось более молодое поколение — Магда Володько, Данута Вавилова и многие другие. Все они время от времени приезжали в Москву за гонорарами, которые выплачивались исключительно в рублях. У нас тоже появились перспективы поездок в Польшу, поскольку Арцимович без устали толковал руководству, что редакторский состав нашего издания должен обязательно совершенствовать там свой польский язык. Такие командировки начались, к сожалению, только во второй половине 1960-х годов и вскоре прекратились, так как в 1968 году внезапно скончался Ажаев, а сменивший его Савва Дангулов, писатель и бывший дипломат, начал отправлять в заграничные командировки вместо сотрудников редакции своих друзей по Союзу писателей (я забыла отметить, что наш журнал был органом Союза писателей СССР, который оплачивал подобные мероприятия). Лично мне удалось воспользоваться такой командировкой только один раз, в 1967 году, когда я поехала на месячную практику в крупнейшее варшавское издательство «ПИВ». Меня там встретили очень хорошо, привлекли к работе, а кроме того, организовали замечательную экскурсию на Балтийское побережье — в Гданьск, Гдыню и Сопот (дело было летом). Я бывала потом в Польше многократно, ведь у меня там жили родственники — тетя Анеля Макаревич, двоюродная сестра Анна, ее муж и два сына. Но самые яркие воспоминания у меня остались от двух первых поездок — быть может, именно потому, что они были первыми, — от этой командировки и от турпоездки в 1963 году, о которой я уже упоминала.