Белые птицы вдали (сборник)
Шрифт:
Дядя Ваня смеялся, как ребенок, и, воспользовавшись перерывом в Марийкином цирке, доставал кисет. Медленно сворачивал цигарку, и Марийка дивилась: как дядя Ваня управляется своими толстыми, как сардельки, пальцами с отслоенной от крохотной тетрадочки прозрачной бумажкой. А он скручивал изящную тугую папироску, приминал с одного конца и прикуривал, помещая огонь в ладони, как в крепостные стены.
— Так, так! — сладко затягивался дядя Ваня и щурился от дыма.
— Дядь Вань, бублики! Бублики, дядь Вань! — прыгала Марийка между его колен.
Он поднимал к небу каменное, как у факира, лицо, собирал в трубочку толстые губы и — «кок, кок, кок» — выталкивал изо рта ровные голубые нули, они плавно уходили вверх, раздавались, вправду напоминая бублики. Но дядя Ваня не любил это занятие.
— Что попусту дым пускать. Показывай концерт.
Марийка бежала домой и возвращалась с длинной, давным-давно перепутанной пасмой желтых шелковых ниток, мама пробовала ее распутать, но не смогла, бросила, если нужно — вытянет нитку, чикнет ножницами — и делу конец. Этот длинный, в петлях, бесформенный свиток был главной и единственной принадлежностью Марийкиной костюмерной.
— Дядь Вань, закрой глаза!
Марийка просунет себе сзади под платьице спутанную пасму — получается мягкий длинный желтый хвост, и когда дядя Ваня откроет глаза — вот тебе, лисичка танцует перед ним свой осторожный хитрый танец. И опять:
— Дядь Вань, закрой глаза!
Намотает Марийка пасму вокруг шеи и становится важной и смешной баронессой; опояшется, сбросит путаницу ниток на бедра — прыгает под веселые восклицания дяди Вани маленький папуасик… Фантазия Марийки не знала границ.
Наконец дядя Ваня умолкал, лицо его затуманивалось какими-то давними воспоминаниями, и он тихо говорил Марийке:
— Давай про Колю Тиховарова.
Марийка клала на скамейку «лисий хвост», вставала перед дядей Ваней, сцепляла за спиной руки. Глаза ее горели, голос звучал с эпической размеренностью:
Где Амур спокойно катит волны, От Хабаровска невдалеке, Где леса стеной зелено-черной Круто опускаются к реке, Где ночами стелются туманы, Где валежник затаил беду, В дебрях тех скрывались партизаны В грозном девятнадцатом году…Наконец — «был в отряде Коля Тиховаров — маленький смышленый паренек» — доходила Марийка до сердцевинной горечи баллады, и дядя Ваня, зная, что все окончится гибелью юного героя в борьбе с белоказаками, начинал издавать гневные рычащие звуки, драл обтянутую тельняшкой могучую грудь, будто ему нечем было дышать.
А в ответ раздался выстрел гулкий — Это в Колю выпалил казак…Горло Марийки тоже перехватывала сухая першащая тяжесть, она выговаривала дрожащими губами:
И хранит народное преданье Славу тех, кто был в боях убит. Над фасадом каменного зданья Имя Тиховарова горит…И не в силах продолжать дальше, бросалась к дяде Ване, зарывалась в его тяжко вздымающейся груди, давая волю слезам. Он, все так же рыча, гладил ее головенку.
— Загубили хлопца, а! Топить их, крокодилов, топить! Не было там братков с «Потемкина»! Где вы, братишки? Не плачь, Марийка, память о Коле Тиховарове не умрет. — Дядя Ваня сам еле сдерживался от слез.
Пришла Марийка из школы, мама потрогала ее косички — крысиные хвостики. Слабая девочка — рыбий жир не помогает, вот и волосы плохо растут.
— Делай уроки, в парикмахерскую пойдем. — Мама думает, что для волос полезно, если их почаще стричь.
Марийка ждет не дождется, когда волосы будут, как у Зоей, длинные, шелковистые. И вот — опять стричь.
— Не хочу стричься, не пойду.
Тут как раз и зашел дядя Ваня. Провел по своему затылку.
— Мне тоже повестку прислали из парикмахерской.
— Повестку? — удивилась Марийка.
— А как же. Кто сам не идет — повестку присылают. Через милицию.
Марийка подумала, подумала и говорит:
— И я с тобой, дядь Вань.
Не из-за повестки — по улице вместе пройти.
Снежок валит с невидимого неба, завивается по Соляной, Бородатка еле проступает в текучей белой замети.
Мама повязала Марийку шарфом по самые уши, чтобы не наглоталась холодного ветра, а дядя Ваня идет в одном черном бушлате, моряцкая грудь нараспашку, и никакой ветер ему нипочем. Хорошо идти с дядей Ваней: кто ни встретится — столбенеет перед надвигающейся черной горой, минует — голову отвертит, оглядываясь. Марийка все видит и как по воздуху плывет от сознания, что идет с дядей Ваней.
Вышли на Глубочицу. На трамвайной остановке толпа — жмется, ежится, воротники подняты от ветра, завивающего снежные воронки. Рельсы на мазутных шпалах голы, лилово-холодны. Толпа воззрилась на дядю Ваню из торчащих воротников — он ноль внимания.
— На трамвае поедем или пешком?
— Пешком! — Марийка хочет продлить удовольствие.
И вот она, парикмахерская, — на улице Артема, рядом с кинотеатром «Люкс»! Иной мир — оживление, смех, витрины горят электричеством, бросают свет на тротуар… А в парикмахерской тепло, душновато от одеколона, «чик-чик-чик» — чикают парикмахерши машинками. Увидели дядю Ваню — как по команде смолкли машинки. А один юркий мужчина, при галстуке, усы колечками, как у циркача в книжке «Гуттаперчевый мальчик», подскочил к дяде Ване:
— Прошу ко мне, вон в то кресло.
Дядя Ваня глядит на него сверху вниз.
— Сначала девочку.
«Усы колечками» разочарованы, но профессиональный декорум берет верх.
— Прошу! — небрежно-ироничный взмах руки в сторону кресла.
Дядя Ваня, убедившись, что все в порядке, взял со столика помятую газету и углубился в нее. Машинки застрекотали вновь. Острым птичьим клювом заходили ножницы в руках парикмахера. И вдруг — щекочущее прикосновение усиков к уху Марийки, осторожный шепоток:
— Это твой дедушка? С «Потемкина»?
— Не дедушка, а дядя Ваня, — назидательно поправила Марийка.
— Ах, дядя! Да, да, да, — мычали усы. — Как же, как же, очень даже оригинально. Картина на человеческом теле. Говорят, бесподобно, как в галерее. Феномен своего рода. Это правда?
Какая картина? Какой феномен? Марийку обдало жаром, ухо, которое щекотали усы, горело. Значит, она что-то не знает про дядю Ваню, казалось бы изученного ею до косточки… Но она не могла показать парикмахеру, что не знает, она глубокомысленно кивнула: