Чтение онлайн

Его сестра до блеска натерла полы в доме и, смущаясь, вынула из сумки крохотного кота. Она сообщила, что заметила следы грызунов, точивших кое-где дерево. Майстра Божена слишком стара, чтобы такое замечать, но хороший крысолов тут не помешал бы. Кот пищал в грубоватых руках девицы, широко разевая розовый ротик. У него была серовато-пепельная шерстка с белыми подпалинами и наивные зеленые глаза. Северина провела рукой по его спинке, и он прыгнул ей на грудь, вцепившись тонкими, как иглы, когтями прямо в тело через одежду. Следовало бы его отбросить, но она только прижала крепче, ощущая, как колотится возле ее собственного сердца чужое маленькое сердечко и как тычет в шею влажный нос. Ей вдруг захотелось, чтобы эти ощущения длились подольше.

— Я самолично купала его, госпожа, — поклялась ей девица, которая испугалась, что разозлила хозяйку. — Он не блохастый, вот, ей-богу, ни капельки. Только невоспитанный еще. Я зову его Пищалка. Он пищит, госпожа, но это потому что все время хочет молока.

Северина побаюкала кота и вспомнила о другом животном, которое когда-то любило ластиться к ней на колени.

— Какой же это Пищалка? — возразила она. — Это Маркус. Хорошее имя для хорошего мальчика.

Новоиспеченный Маркус вонзил в нее когти поглубже и запищал, требуя молока.

Когда девица ушла, Северина оторвала полоску от одного из своих бархатных платьев и сделала ему красивый ошейник. Остаток дня они с майстрой Боженой провели, пытаясь приучить его к лотку. А в постели Северины теперь стало теплее. В основном, в центральной ее части, где теперь спал кот, а ей приходилось уж подстраиваться под него.

Так и повелось. Она возилась с Маркусом, а вечерами сидела, помогая майстре Божене или просто положив голову ей на колени. Старушка или вязала, или гладила ее по волосам, тихим голосом рассказывая старинные сказки. Иногда они так увлекались, что не замечали кота, раскатывающего по полу заботливо смотанные клубки. Майстра Божена очень скучала по своим внукам, которых редко удавалось повидать, ей хотелось еще кого-то понянчить, а Северина почему-то представляла на ее месте мать, лицо которой давно стерлось из памяти и остались только схожие неясные воспоминания: вечер, отблеск угасающего камина, ласковые поглаживания по голове и нежный голос, рассказывающий сказку.

Больше всего майстра Божена любила вспоминать ту, где говорилось о сотворении мира, о первой женщине, которая считалась женой первого бога. Она была обычной женщиной обычного мужчины и рожала ему детей, а люди жили в пещерах и землянках и ходили, сплошь покрытые грязью и волосами, но эта женщина отличалась от них своей необыкновенной красотой. Поэтому бог и похитил ее. Она очень горевала и тосковала по прежнему супругу, и как новый муж ни старался завоевать ее любовь, начала сохнуть от горя. Бог очень любил ее и поэтому решил отпустить обратно, но так страдал от своего решения, что даже раскололся на две половины.

Так появились темный бог и светлый. Каждый из них дал ей на прощание свой дар. Темный бог подарил ей способность обращаться в волчицу, чтобы она всегда могла защитить себя, а светлый — способность к заживлению, чтобы она не страдала от болезней, как прочие люди. Она стала первой белой волчицей, уводя с собой детей, которых родила от бога, и от нее пошел род всех волков. Она попробовала поделиться даром со своим земным мужем, укусив его, но божественная защита распространялась только на нее и на тех, в ком течет ее кровь и кровь ее высшего супруга, поэтому несчастного человека ожидали страшные муки перерождения. Она пришла в такой ужас, что отказалась рожать ему детей, чтобы и их не постигли те же муки. С тех пор род волков и род людей существовали бок о бок, но старались не смешиваться друг с другом.

Северине тоже нравилась эта сказка, история ее рода и легенда ее предков. Были и другие, в которых говорилось, что лишенные любви боги ожесточились. Тысячелетия одиночества сделали их безумными, и они принялись играть с людьми и друг с другом, чтобы развеять свою скуку.

"Им просто нужно, чтобы их кто-то любил, — размышляла Северина под лаской сухой старушечьей руки. — Но наверное мало кто отважится любить бога. Все люди хотят, чтобы это боги любили их".

Когда выдавалась хорошая погода, она гуляла в саду. Дальше выходить боялась, чтобы не напороться на соседей, которые могли бы узнать ее. Река с течением времени раздалась вширь, берега осыпались, и то место, где когда-то стояла ограда, отделяющая обрыв от дома, давно обвалилось, оставив вместо себя зияющее пространство с обломками ржавых перекладин на мокрых камнях внизу под ним. Северине нравилось стоять там, на самом краю, оставив за спиной заросли кустарника, наблюдая, как струится синеватая вода между оков льда, тонкого к середине, более плотного у берегов. Нравилось думать, что в воздухе вот-вот запахнет весной, хотя до этого, конечно, еще было далеко.

На той стороне реки сгрудились холмы, в это время года голые и черные, а чуть дальше виднелся семетерий. Иногда над верхушками деревьев поднимался дымок семеты. Замечая его, Северина вяло размышляла, кто на этот раз отправился к богам: мужчина или женщина, любимый всеми или отверженный, молодой или старый. Почему та, которую любил первый бог, не попросила для себя вечного бессмертия, а хотела лишь вернуться к человеческому мужу? Почему не выбрала божественную любовь?

Ян нашел ее там, на обрыве. Северина ждала его приезда каждый вечер и специально наряжалась в лучшие платья, а сейчас, среди бела дня, оказалась вдруг совершенно не готова в своем простом домашнем наряде, теплой кофте, надетой под шубку, и с растрепанными волосами. Она смутилась, быстро отвернувшись к реке, чтобы он не увидел ее ненакрашенное лицо.

— Дуешься, что я не приезжал, волчица? — вздохнул он. — Или снова решила прыгать?

— Нет, — растерялась она: ей и в голову не пришла такая замечательная идея. — Любуюсь на реку.

— Ах, на реку… — Ян с пониманием хмыкнул.

— Как там дела? — Северина рискнула взглянуть на него мельком, по самые глаза закутавшись в мех воротника.

— Твое лечение проходит успешно. Доктора не пускают к тебе посетителей, но ты уже перестала крушить мебель и даже соглашаешься поесть. Все знакомые тебе очень сочувствуют и желают здоровья, — ответил он с плохо сдерживаемой улыбкой.

— А… Димитрий?

— Сиятельство тебе здоровья не желает. Но он и не вспоминает о тебе. Мне кажется, это лучшее проявление его доброты.

Она кивнула.

— Спасибо, что заступился тогда за меня. Спасибо за цветы… спасибо за все, Ян.

— Тебе надо было подождать, волчица, — он снова вздохнул. — Цветы — лишь малая толика того, чем бы я осыпал тебя. Ну почему ты у меня такая порывистая и горячая?

— Я стану хорошей, — потупилась Северина. — Терпеливой и спокойной. Послушной.

— О, не обещай того, чего никогда не сможешь сделать, — неожиданно расхохотался Ян, повернул ее к себе, губы в губы, сердце у нее подпрыгнуло и замерло.

Он потянул ее подальше от осыпающегося края обрыва, прижал спиной к влажному, сбросившему листву на зиму дереву. Морозец забрался под шубку Северины вместе с мужскими ладонями, и они долго стояли так, наслаждаясь неспешно текущими минутами у скованной льдом реки. Никто не видел их здесь, только холмы и небо, и можно было не сдерживать себя и целоваться, целоваться, целоваться, перебрасываясь в промежутках парой нежных слов.

Только замерзнув, они отправились в дом обедать. Ян посмотрел на блестящие полы, на Маркуса в бархатном ошейнике и на довольную майстру Божену, а Северина напустила на себя невинный вид, усаживая его за стол. Она быстро юркнула в спальню, сбросила теплые неуклюжие вещи, влезла в первое попавшееся под руку нарядное платье, провела щеткой по волосам, вплыла в столовую уже по-другому, царственно, и отметила, как у него заблестели глаза.

— Расскажи, как жилось тут? — предложил Ян, когда домоуправительница подала им жаркое.