Чтение онлайн

— Хочу пригласить вас, гэцул, в город. Я еще плохо разбираюсь в русских вывесках, а мне надо где-то обменять ланы и рупии на рубли… Где это делается и как?

Падма Лувсан поджал губы:

— Мне не приходилось менять деньги, лхрамба. Наверное, это у русских делается в банке, я не видел у них на базарах менял… А зачем вам превращать ланы и рупии в рубли?

— Надо купить лабораторную посуду и инструмент.

— И на это вы собираетесь истратить свои деньги?! — изумился Лувсан.

— Ну и что? — теперь уже удивился Самдан.

Падма вылетел из комнаты, как будто его ошпарили кипятком.

А удивление Самдана было искренним: деньги в его понимании только для того и существовали, чтобы на них покупать необходимые вещи. Сегодня ими стали реторты, колбы, градусники, весы…

Он нагнулся к куче рукописей, которые разбирал Падма. Наугад поднял несколько листков, поднес к глазам. «Искусство врачевания гнойных нарывов с помощью заклинаний, написанных на скрижали благословенного махатмы Гоом-Рудана Пот», «Искусство врачевания открытых переломов берцовой кости с помощью сырой бараньей шкуры, разработанное доромбой Батбаяром и записанное с его слов сричжанге Насанжаргалом», «Искусство врачевания выпадающих волос по способу йоги Бат-Оча из Урги»…

— Чепуха какая! — скривился Самдан и брезгливо отбросил листы.

Похоже, что шарлатанство в этой школе в особом почете! И какому идиоту пришло в голову организовывать в столице России подобную школу? Не проще ли было пригласить в Тибет несколько русских врачей, распределить их по знаменитым монастырям и научить настоящему делу? Разве они не знают Жамсарана Бадмаева, который был в Тибете и вывез все материалы по врачебной науке и даже, кажется, перевел их на русский язык? Эмчи-лама степной думы Сультим Бадмаев тоже был крупным знатоком тибетской врачебной науки и даже помогал русскому генералу Муравьеву-Амурскому победить тиф-бугорчатку! [166]

— Поразительно! — пробормотал Самдан. — Настоящее учение не ценится, а это, — он пнул кучу бумаг, — взято за основу!

Вернулся Падма, с сияющим лицом протянул несколько синих и зеленых бумажек:

— Вот! Ширетуй выдал вам на расходы из кассы школы!

— Этого мало, — покачал Самдан головой, пересчитав деньги. — Один микроскоп может стоить в десять раз дороже!

— Микроскоп? — закатил глаза гэцул. — Зачем вам микроскоп?

— И на тигельную печь не хватит. И на вакуумный насос. И на спиртовки… Придется все-таки менять собственные деньги!

Утром следующего дня Самдан был на занятиях, которые вел сам Амгалан. Двенадцать мальчиков сидели на скамьях, расставленных вдоль стен, отгороженные друг от друга фанерными экранами, окрашенными в тот же неистребимый желтый цвет. Посреди комнаты на металлические скобы был привинчен к полу огромный стол, заваленный муляжами, изображающими различные части человеческого тела. Между узкими окнами-бойницами, забранными в такие же решетки, как и окно в комнате Самдана и Падмы, висела большая аспидная доска, на которой ширетуй быстро и ловко изобразил силуэт мужской фигуры с растопыренными в разные стороны руками и широко расставленными ногами.

— Человек, как и любое животное, создание космическое и устроено по образцу самого мирозданья. На него израсходован тот же материал, что на звезды, молнии и огонь…

Самдан насторожился: Амгалан излагал догматы тантризма, которые имели отношение ко всем четырем йогам, но вряд ли в них нуждалось настоящее врачевание! Но, как оказалось, Амгалан, заметив усмешку на лице главного наставника, довольно ловко вернулся к сути своих занятий:

— Голова — это небо, где обитает высший огонь — мысль; грудь и живот мирская суета, питаемая водой и пищей; а таз и все остальное — ад, где мучаются грешники, пожирая смрад и гадость верхних миров… Отсюда и приемы лечения: голова и ее недуги лечатся словом и силой воли, грудь и живот травами, а таз и все остальное — ваннами из настоев и рассолов…

Большей дикости Самдан давно уже не слышал, хотя и знал, что она существует и даже поддерживается высокими ламами. Но что хорошо для споров и диспутов ученых лам, надо ли выносить в форме поучений для неискушенных? Или этот спектакль устроен специально для него? Дескать, смотри и слушай, мы тоже кое-что знаем и кое в чем разбираемся!..

Испещрив условными знаками свой рисунок на доске, Амгалан подошел к столу с муляжами:

— Кто из вас сможет собрать из этих частей живот?

Мальчики поежились. Никто из них не изъявил желания проделать эту бесхитростную процедуру. Тогда Амгалан начал вызывать их по именам. Мальчики шли к привинченному столу, как на казнь, и никто из них не добился успеха. Но каждый получил свое наказание от наставника:

— Ты, Пурба, будешь работать до конца недели на кухне.

— Ты, Чемид, будешь рубить дрова на зиму.

— Ты, Очир, пойдешь в карцер до утра.

Самдан заметил, что бурятских и монгольских мальчиков ширетуй наказывал более строго, чем татарских, калмыцких или русских. Может, потому, что у тех родители были далеко, а у этих — близко, возможно даже жили здесь, в столице?..

Закончились занятия Амгалана тем, что всех его мальчишек разобрали другие наставники, растащив их по своим лабораториям и мастерским, где они не только будут растирать высушенные травы, топить печи, но и, возможно, пробовать сомнительные зелья…

Самдану достался прыщеватый мальчуган с быстрыми озорными глазами. Его ширетуй почему-то к своему столу с муляжами не вызывал, и он не получил никакого наказания.

— Как тебя зовут? — спросил Самдан.

— Меня зовут Олчон, багша.

— Ты бурят? Откуда ты хорошо знаешь монгольский язык?

— Нет, я уйгур. У меня отец — монгол, багша.

— Если у тебя отец монгол, то и ты — монгол, а не уйгур!

— Нет, я — уйгур, багша. А мать у меня — бурятка.

— О! Каким же образом ты — уйгур? Разве от коровы и быка может родиться конь? — Он попытался заглянуть в глаза мальчишки, но это не удалось — они ускользали, как ящерицы. — Ладно, иди, поиграй во дворе…

К Самдану подошел Амгалан, слышавший весь этот разговор:

— Здесь не простой случай, лхрамба… Дело в том, что его мать, оставшись вдовой, вышла замуж за уйгура. И этот второй отец Олчона очень богат, всячески балует мальчишку… В его семье все дети — уйгуры, он один монгол. И ему не хочется выделяться. Мы считаем его уйгуром…

— Пусть будет уйгур, — кивнул Самдан. — Мне все равно.

— Он, знаете, ли шалун, — замялся Амгалан. — Мы стараемся не наказывать Олчона за его шалости-щедрость отца окупает все наши утраты… И я прошу ваг, лхрамба…

— Я не буду его выделять! — сказал Самдан сухо. — Провинится — накажу, будет стараться — похвалю… А ваши денежные отношения с его отцом меня не интересуют.

Самдан уже начал думать, что люди Лопухина забыли о нем, когда на улице во время прогулки его остановил человек в черной рясе и, не представившись, приказал следовать за собой. Они шли какими-то переулками, проходными дворами, поднимались и опускались по наружным и внутренним лестницам. Наконец, человек в рясе толкнул дверь и посторонился, пропуская Самдана вперед. В небольшой и полутемной комнате сидели двое: сам Лопухин в партикулярной одежде и сухощавый длинноносый человек с худыми нервными руками. Он что-то чертил в блокноте, и Самдан понял, что это — художник, геше-ларива. Но зачем полицейскому генералу художник?