Чтение онлайн

Судя по новому убранству аила и по роскошному наряду Чейне, добрая половина золотых и серебряных монет, оставленных жене Оинчы, мигом перекочевала в карманы чуйцев! Кедуб ездил за покупками, сама Чейне?.. Теперь понятно, почему это она почувствовала вдруг какую-то ценность и значимость собственной персоны! Богатство дает людям чувство самоутверждения, оно же рождает гордыню… Она уже имела все, о чем только может мечтать молодая женщина, теперь захотела получить готовеньким любящего и любимого мужчину!

— Завтра Чейне уедет со мной, Кедуб.

— Оинчы разрешил тебе забрать ее у меня?

— Мне не нужно его согласие. Твоего, Кедуб, тоже.

— Но Оинчы — ее муж!

В голосе старика чувствовался страх. Ведь по закону гор и людей, живущих в этих горах, жена, переходящая от старшего брата к младшему, переходит вместе со всем его имуществом и детьми! Детей у Чейне нет, но у нее есть имущество и деньги, к которым старик уже привык и в глубине души считал своими…

Вместо ответа Кедубу Ыныбас взял Чейне за косы и, посадив рядом, грозно свел брови:

— Корми, жена! Я не чегенем сюда наливаться приехал!

И снова Кедуб едва не выронил трубку изо рта:

— Э-э, парень… Или Оинчы уже умер?

— Ты много говоришь лишнего, Кедуб! Почему бы тебе и не дать мне свою трубку покурить? Кедуб развел руки:

— Ты не гость, а родственник… Кури свою трубку! [140] Чейне рассмеялась и сдернула крышку с котла, выбирая для Ыныбаса самый крупный и жирный кусок баранины, обходя очередностью отца. Кедуб цепко загреб большую желтую шубу и направился к выходу из аила:

— Душно стало спать у очага… Грудь болит.

Ыныбас скупо улыбнулся и подмигнул Чейне.

Техтиек вел своих людей по Журавлиной дороге, [141] которая к утру должна остановить их у стойбища Анчи. Серебряная пыль неба, щедро рассыпанная над их головами уходящим летом, и на четвертую ночь пути не стала скупее. Сотрет ее только осень, что уже дышала с ледяных вершин недалекой отсюда Черги. Такой же вот серебристой пылью рассыпалась и душа Техтиека, когда он увидел смущение всегда серьезного Ыныбаса и искренность женщины, встретившей своего любимого, пахнула неожиданным жаром в его остывшее сердце. И эта минутная слабость сурового и не знающего жалости человека подарила им несколько дней и ночей счастья… Да и какой убыток от этого, нельзя же все время держать себя и других в кулаке!

Он и сам не знал еще, как поступит с Анчи, пренебрегшим его наставлениями, что граничило с нарушением приказа. Пастухом был Анчи, им и остался: воинов не учит, а пасет, откармливая у чужих котлов! Вряд ли это могло ойти парням на пользу — обленились и отупели, загороженные чужой спиной от всех забот, бед и невзгод… Все хорошо в меру! Людей легко распустить, а собрать их в кулак, выжав лишний жир и пот, трудно — и время для этого нужно, и силы…

Да и хватит Техтиеку Козуйта с его щенками! Повторись такая история с прииском у кезеров Анчи — сама собой полезет голова Техтиека в петлю! Ведь если его сейчас схватят, то уже не стальные браслеты наденут на ноги и руки, а пеньковую веревку на шею… За ним столько числится даже по полицейским бумагам, что и суда не будет, а только приказ генерал-губернатора о казни преступника, не требующий высочайшего утверждения!

Начался пологий спуск в долину. Где-то там, в середине ее, на берегу небольшого озерка с ручьем, полном рыбы, стоял аил Анчи. Место хозяин выбрал удачное: со всех сторон горы, а он — между ними, как в пригоршне. Хоть на брюхе ползи, а незаметно не подберешься… Но то, что хорошо для самого Анчи, то было плохо сейчас для Техтиека и его людей.

При свете луны вся поляна казалась перламутровой и безлюдной, лишними и ненужными были на ней черный треугольник аила и трепещущая малиновая искорка костра возле него.

Техтиек подозвал одного из парней:

— Проверь, Борлай!

Парень осторожно сдвинул коня, и тот, неслышно перебирая по земле копытами, не пошел рысью, а поплыл лодкой по перламутру поляны, все более и более уменьшаясь, но не теряясь в лунном полумраке.

Когда Техтиека ловили всерьез, а это время от времени случалось, то сеть раскидывали гуще, чем обычно, в такой и маленькая рыбка была добычей. Но маленькую рыбку — парня Козуйта — они уже поймали, и она могла разжечь их аппетит!

Не доезжая до аила, Борлай развернул коня и скоро был возле Техтиека.

— Ну?

— Никого нет. Сестра Анчи у огня одна сидит.

— Поехали!

Много видел перевалов Яшканчи, но через такой высокий и красивый кочевал впервые… Когда-то, очень давно, Яшканчи был в этих местах, но шел снизу, а не сверху, как сейчас. И все-таки узнавал: хребет Ламах, по другую сторону от него — гряда Ян-Озека. Там тоже, кажется, есть перевал, через который тогда отец уводил отару…

Долина Теренг лежит как бы в котле. Она усыпана могильниками, осыпями и сбросами камней, изрисована проплешинами солончаков и большими кусками зеленого ковра травы… Две-три отары во всей долине потерялись, как горсть ячменя, брошенная на прибрежный песок… Нет Оинчы не обманул его!

С уступа на уступ спускал вниз свой небольшой караван Яшканчи. Каждый уступ — каменное плато, на котором можно разбить не только аил, но и оборудовать жертвенник для коня, чтобы задобрить Эрлика. С этих уступов летели вниз ручьи, разбиваясь на мелкие брызги, и потому казалось, что в долине всегда идет дождь при ярком солнце… Хорошее место!

Повеселели овцы, предчувствуя сытую и вольготную жизнь на новом яйлю; принюхивались к запахам быки и коровы, широко раздувая мокрые ноздри; присматривались и стригли ушами кони. Повеселел даже Кайонок, хотя и оказался этот последний кочюш необычно тяжелым. Пожалуй, если все сложится благополучно в новой долине, то можно и перезимовать…

Спустившись с последнего уступа вниз, Яшканчи откочевал на два ружейных выстрела от перевала и остановился неподалеку от дикого нагромождения камней, между которыми бился, клокотал, исходя пеной и брызгами, чистый прозрачный ручей, в нем купалось солнце, поднимая над камнями цветистую радугу.

— Хорошее место, Адымаш? — спросил он у жены.

— Не верю я в хорошие места больше, — вздохнула та. — За лето третий раз с тобой кочуем, а где на зимовку станем — и сами не знаем еще…

Яшканчи был согласен с женой, но решать ему, а не ей!

— Здесь и станем. Чего еще искать?

Яшканчи закреплял последнюю решетку, когда из-за поворота тропы, ведущей в глубь долины, показался верховой в голубой монгольской куртке, казахском малахае с тремя отворотами и тупоносых тувинских сапогах. Поздоровавшись кивком головы, верховой остановился, спешился, подошел к новоселу с протянутыми руками и пожеланиями счастья на новом месте. Потом назвал свое имя: