Чтение онлайн

Обычно далеко дело не заходило: несколько скабрезных словечек, глумливые недвусмысленные намеки, да и только. «Отважный» накачивался соляркой, в местных лавочках закупалась немудреная провизия: крупа, консервы, хлеб, картошка, иногда, если везло, яблоки и огурцы, и продолжал свое плавание, медленно, но верно стремясь войти в русло Лены. Но однажды, когда стоянка случилась уже в сумерках и подходящего, спокойного места для ночлега вдали от цивилизации было не найти, решили было заночевать в поселке городского типа, последнем крупном населенном пункте на Киренге. Половина живущих в этом забытом Богом месте людей обслуживала близлежащий лагерь с заключенными, отбывавшими свои сроки за тяжкие преступления, а вторая половина в недалеком своем прошлом также являлась «клиентами» зоны, и ближайшее их будущее не оставляло никаких сомнений в том, что путь в зону для них — единственный путь. Этот поселок так и назывался: «Последний» и был последним во всех смыслах этого слова.

Как это обычно бывает, на фоне примерно однородного контингента приблатненных жителей, некоторые, являлись особенно опасными. То была банда отпетых уголовников, наводившая ужас на всех в округе. Верховодил ею некто Борис, или «Борян» Мозгалев, по кличке «Мозг» — страшный человек. Первый срок получил условно, в двенадцать лет: попробовал свои силы в мелком воровстве. Понравилось, вошел во вкус. Тогда же, спустя всего полгода после суда — новый срок, уже серьезный и по полной, за разбой. Отбывал его Мозг в тюрьме для малолетних. Оттуда «перевелся» во взрослую зону и с тех пор, с короткими перерывами, пребывал там практически регулярно. Статьи на нем висели «серьезные», и за сорок пять лет своей никчемной жизни, на свободе Мозг провел меньше половины.

Его «дружки-корешки» были ему под стать: настоящие отпетые подонки, заправилы звериной своры. Никто, в том числе даже те, кто был с зоной на «ты», с ними не связывался. Тучный и пьющий представитель власти, в лице участкового, считал своим долгом ничего не слышать, не видеть и не знать ни о какой банде, а при встрече с бандитами здоровался с ними столь учтиво, что только фуражку не ломал. Унижался перед ними участковый, показывая, что вот, дескать, «я вас не трогаю, и вы меня не трогайте». У него, у участкового, были причины опасаться. Один на тысячу квадратных верст, две дочери-погодки: пятнадцать и четырнадцать, соответственно. Начни он проявлять к банде интерес, что тогда станет с его детьми? Говорили, что насиловали бандиты местных женщин, некоторые исчезали бесследно. Но боялись их, сильно боялись, и всё до поры сходило ублюдкам с рук. Репутация законченных мерзавцев и убийц была для бандитов лучшим оберегом. Грабили в окрестных поселках, убивали, насиловали, и всё им было, как с гуся вода. Сделают свое черное дело — и в тайгу, на месяцы: ищи их там. Потом возвращаются и как ни в чем не бывало, мол, «охотились», «не при делах», «знать ничего не знаем». И писал участковый рапорты в краевое управление о «залетной банде», в который уже раз нашкодившей в его владениях и скрывшейся в неизвестном направлении. «А все мои себя ведут прилично», — неизменно подписывал в конце участковый, и бесчинства Мозга и его мерзавцев продолжались с новой силой.

Марина и Всеведа остались на «Отважном», три небольшие каюты которого были их стараниями всегда отменно убраны и приобрели тот восхитительный оттенок уюта, который всегда сопровождает всё, к чему прикасаются заботливые руки настоящих женщин.

Обе девушки крепко сдружились и делили на двоих меньшую из кают. Две другие, по площади несколько большие, были рассчитаны только на шестерых человек, но двое мужчин постоянно стояли в карауле, и места для ночлега отряду Черного Дозора со скрипом, но хватало. В тот вечер Навислав, Велеслав и еще четверо родноверов решили заночевать на берегу, в здании когда-то бывшей средней школы. В свое время в этом доме жил настоящий сибирский купец, испуганный революцией и укативший в Ниццу. После его спешного отъезда в здании разместилась школа-восьмилетка, но затем, когда власть вновь поменялась, школу упразднили, перевели в районный центр, что в пятнадцати километрах от Последнего поселка, и здание опустело, так никому и не понадобившись. Было оно всё еще вполне пригодным. Во всяком случае, для того, чтобы постелить на полу спальные мешки и как следует выспаться.

В школе остался сторож — гарант сохранения жалкого имущества, лишь по этой причине не растащенного местной публикой. Он долго возился с замком, затем, весьма довольный, пересчитал словно с неба упавший на него гонорар и милостиво разрешил «прогреть маслы, тока шоб без шухера, марафета, водочки и разного беспредела».

— У меня тут порядок, как на строгаче! — горделиво заявил он. — Сортир не работает, удобства во дворе, выходить по одному, больше двух не собираться, ничего запрещенного не держать!

— Иди, любезный, поправься, — миролюбиво посоветовал ему дозорный Горюн, и сторож, махнув рукой и что-то бубня себе под нос, удалился, направив стопы свои к избе местной самогонщицы по кличке Клюка: старой карги, проживавшей вместе с внуком неподалеку от бывшей школы.

Мужчины спустились в котельную, поворошили уголек, оживили старый котел, и по трубам пошло тепло, в бывших классах стало уютно. Решено было послать за дамами, порадовав их возможностью провести ночь почти в домашних условиях, а на «Отважном» оставить одного Маруна наблюдать за обстановкой. В том, что такая беспечность может быть роковой, они убедились очень скоро, а именно — после того как тщедушный Яромир, посланный с приятной вестью на корабль, по прошествии часа назад не вернулся.

— Что-то не так, — озабоченно нахмурился Велеслав. — Куда он запропастился? Не похоже на него… Пойдем искать!

Дозорные вышли из школы, прошли около километра по кое-как укрепленной щебнем полуразбитой дороге, спустились к берегу. Картина, открывшаяся им, удручала своей очевидной и грубой конкретикой. Яромир и Марун, остававшийся с девушками, оба в полубессознательном состоянии, окровавленные, со следами многочисленных побоев, лежали на берегу в скрюченных позах, еле слышно стонали, не в силах подняться. На «Отважном» всё было перевернуто вверх дном. Пропали продукты, инструмент — словом, всё, что могло представлять хоть какую-то ценность… Обрядовые предметы были расшвыряны, а в маленьком закутке, где стараниями Навислава был устроен «малый жертвенник» (небольшой черный алтарь «камень Алатырь» и два подсвечника-черепа по его краям), какой-то безымянный негодяй оставил свою весьма дурно пахнущую его недавно переваренной трапезой «визитную карточку». Что до Марины-Неживы и Всеведы, то девушек нигде не было видно, а состояние их каюты красноречиво свидетельствовало об отчаянной борьбе женщин за свою честь.

— Что с ними сделали эти… — Навислав принюхался, — эти примитивные изверги? Я ничего не понимаю! Здесь словно замес двух сил, двух…

— Ярей, — Велеслав в сердцах пнул ногой опустошенную захватчиками бутылку водки. В отряде царил сухой закон, и водку держали в качестве «белой валюты»: платежного средства для местных жителей, некоторые из которых доставали столь необходимое «Отважному» топливо только за водку, сливая солярку из своих грузовиков.

— Да, так и есть, — кивнул Навислав. — Здесь перехлестнулись две силы: примитивное зло, тупая ненависть и чистая, отточенная, словно острейший кинжал, Навья Ярость. Ярь…

От увиденного у общинников-дозорных кровь закипела в жилах. Кляня на чем свет стоит свою преступную небрежность, они, даже не помышляя хоть чем-то вооружиться, как были, с голыми руками, ринулись спасать своих спутниц от того страшного и худого, что могло случиться с ними. Дозорные изо всех сил пытались сдерживать эмоции, стараясь не дать овладеть собой мысли о том, что всё самое страшное с их женщинами уже содеяно какими-то татями и пытаться исправить что-либо слишком поздно.

Все были взволнованы, кроме Велеслава. Тот лишь улыбался чему-то, о чем знал только он сам, и понемногу его уверенность передалась общинникам, их ропот и ярость заметно уменьшились. Тем не менее эти люди были готовы на всё, даже на убийство, лишь бы ничего не случилось с женщинами их Рода: певуньей Всеведой и Неживой — сосудом Мариной сущности на этой Земле.

— Кинжал или серп. Не стоит забывать, на кого эти уроды подняли руку. Всеведа — это соперник, мягко говоря, очень серьезный, а вот, что до Неживы… Я этим насильникам и ворам-крадунам почему-то совсем не завидую, — усмехнулся Велеслав, — сдается мне, что им придется несладко в компании наших женщин. Вон ребятам нашим, так тем действительно пришлось несладко. Наверняка сотрясение мозга, переломы и тому подобное. Давайте-ка заносите их в каюту, а сами отправимся на поиски. Бьюсь об заклад, что нас ожидает большой сюрприз.

В поселке около тысячи дворов, и о том, чтобы обойти все и как следует их обследовать, не могло быть и речи: на это совершенно не было времени. Поэтому решили было пойти старым проверенным способом — найти свидетеля. Таковой воплотился в виде нетипично серьезного подростка лет тринадцати-четырнадцати. Этот парнишка сидел неподалеку, у реки, на деревянных мостках и с натуры рисовал карандашами в своем простеньком альбоме.

— Здрав буде, вьюнош. Покажешь рисунки? — уважительно обратился к нему Велеслав. — Не знал, что у вас здесь можно встретить художника. Тебя как звать-то?