Чтение онлайн

Рабочие поляки в Красной Армии”,[52]

Временами призывы были подписаны военнопленными:

“Товарищи, друзья!

Мы польские пленные, находящиеся у большевиков, шлем вам привет и братские рукопожатия. Хотим без всяких преувеличений в нескольких словах описать, что такое советский строй, как мы его собственным умом понимаем, и с чем согласились, хоть мы и пленные. Советская Россия стала для нас во сто крат лучшей родиной, чем та Польша господ, солдатами которой мы были до сих пор.(...) Раньше, при царском капиталистическом правительстве, рабочий в России был рабом фабрикантов и помещиков. (...) В Польше рабочий, ничего не имея, часто был вынужден воровать у богача-фабриканта. В Советской России среди рабочих никто не ворует, все тут трудятся. Рабочие управляют государством через свои Советы, в которые выбирают делегатов от каждой фабрики или хозяйства. У рабочих тут есть свои школы, университеты, газеты, свои дворцы труда. Советский строй гарантирует им свободу. (...) Товарищи, поверните оружие против своих угнетателей!

Братья! Присоединяйтесь к Красной Армии, к международной революции!

От имени всех: С. Клепацкий (4 лег. полк), Макарчук, Цисельский, Эрберт, Градор (3 лег. полк), Секерский, Бурхат (4 ул. полк)”.[53]

Нельзя недооценивать новаторства этих воззваний для 1919 года, и их убеждающую силу. Но и успешность их оценивать трудно. Дезертирство достигло таких масштабов, что гарнизонные тюрьмы в Вильно и Минске были переполнены. В Полоцке, в 35-м Легионерском полку офицеры вернулись к старому царскому инструменту дисциплины - кнуту. В Лепеле Краковский полк был отозван и интернирован за братание с противником. Были случаи, особенно в варшавских полках, создания солдатских комитетов по советскому образцу и избиения армейских жандармов. Но большинство неурядиц не имело политической подоплеки. Самые заметные нарушения дисциплины случались в наиболее антибольшевистски настроенных частях, например в частях генерала Желиговского. Большинство жалоб на нарушения дисциплины касалось пьянства, насильственных реквизиций и разбоя, что можно приписать скорее нужде и неустроенности, чем пропаганде. Множество банд, открыто действовавших во фронтовой полосе, по-прежнему использовали польскую форму, другие выдавали себя за красных. Политики в их действиях не было никакой.

Конечно, тех, кого одна сторона называет бандитами, другая будет называть партизанами; этому аспекту уделялось особое внимание, особенно на советской стороне. 3 сентября 1919 года в Смоленске было сформировано Диверсионное Бюро, которое должно было координировать деятельность в польских тылах. Им управляли оставшиеся без работы руководители Лит-Бела - Мицкевич-Капсукас, Долецкий и Славинский. Их коммунистическое подполье должно было организовать сеть партийных ячеек, вести пропаганду среди крестьянства и подготавливать пути возвращения Красной Армии. Это была опасная работа, активисты рисковали жизнью. Мариан Дземба, руководитель Минского комитета, был одним из многих погибших в польских застенках.

Несмотря на опасности, польские коммунисты в России предпочитали сражаться в партизанских отрядах, чем полагаться на Красную Армию. Осенью 1919 года они были ужасно обескуражены пассивностью советской Западной армии и стремлением московских большевиков к заключению мира. Один из них, Эдвард Ковальский был настолько разочарован, что отказался от командования 4-м (Варшавским) полком Западной армии в пользу работы с партизанами в Полесье. В письме Феликсу Кону он описал свой опыт:

“24 ноября 1919, Мозырь.

Из-за снега мы совершенно потеряли контакт с польскими войсками. Силы как с одной, так и с другой стороны невелики, поэтому воюют “налётами”. Встретить можно только разъезды, в основном состоящие из местных добровольцев, потому нелегко их бывает одолеть.

Мы неплохо организовали прифронтовых крестьян, и с ними посылаем литературу в польский тыл. Крестьяне оказались лучшими авторами, чем наши комиссары, согнанные из разных организаций для политической работы на фронте. Столько проблем, неудач и суеты - естественно, без толку, с Реввоенотделами, штабами и подкомиссиями, и снабжениями, разрази их гром.

С трудом преодолевая эти препоны, я отправил за линию фронта уже два серьезных отряда. Каждый отряд по 150 человек, 6-8 пулеметов, 2000 гранат и т.д. Один отряд, под названием “Коммунары” серьезно столкнулся с поляками и без потерь дошел до своих обожаемых пинских болот и лесов.

И вот тут только начинают сыпаться поощрения. Я получил “Чековую книжку для снабжения отрядов”, 100 пар обуви, ватных штанов и фуфаек, рубахи и, милый Бог, даже современные карабины, которых раньше не было, а только берданками меня одаривали.

Правда поляки обнаглели в своих расправах, и для устрашения убивают невиновных, мучают детей и стариков, даже женщин убивают, а села разрушают.

Там, в Польше, постоянные беспорядки, и надеюсь, что на будущий год к Пасхе будем властвовать в Варшаве”.[54]

Отряд Ковальского затаился у селения Дубровица на реке Горынь, откуда они планировали совершить налет и захватить артиллерийские склады в Олевске. К несчастью для них, в феврале поляки устроили в Дубровице облаву, отряд был рассеян, а Ковальский схвачен.

Легкость, с какой люди незамеченными пересекали линию фронта, доказывает неспособность поляков контролировать обширную зону, которую они оккупировали. Так называемая “солнечная тропа” использовалась не только партизанами, но и беженцами, спекулянтами, и вездесущими еврейскими торговцами. Весьма выгодными товарами были соль, сахарин, кокаин и, на удивление, свиная щетина. Ситуацию хорошо описал Владимир Коростовец, бывший царский дипломат, который скрытно вывез свою семью в минскую глубинку. Переодевшись закупщиком советского потребсоюза, он ездил от хозяйства к хозяйству, беседуя с солдатами и комиссарами, пока не встретил селянина, который за три тысячи царских рублей вывел его с семьей через болота к позициям познанцев.

У поляков также было свое подполье. Подпольная армия Пилсудского, POW (Polska Organizacja Wojskowa), созданная в 1914 году для борьбы за независимость в зоне оккупации Центральных держав, не была распущена на Окраинах. Особенно сильна она была на юге, на Украине, где двумя годами ранее сражались и были расформированы Легионы Пилсудского. Хотя POW больше не функционировала в самой Польше, ее третий отдел, KN3, отвечающий за восточные территории, сохранился в качестве отдела варшавского Генерального штаба. Под его контролем находились даже такие отдаленные ячейки, как ростовская и ставропольская на Кубани. Основной его функцией был сбор разведывательных материалов.

Управление Окраинами осенью 1919 года представлялось почти невыполнимой задачей. По советскую сторону фронта, борьба с Деникиным исключала все мысли об организации местного управления. На польской стороне, оккупация обширных дополнительных территорий, особенно Минска и Волыни, далеко выходящих за естественные границы польских поселений, возлагала на гражданские власти социальные и политические проблемы непреодолимой сложности. Задача “подготовки” новых земель была возложена на Стражу Кресову (Straz Kresowa, Окраинная Стража), которая, согласно приказу от 3 октября 1919 года, должна была работать в тесном сотрудничестве с армией. Страж Кресова вовсе не была инструментом бессмысленных репрессий. Ее политические цели были радикальны, а социальная философия ярко прогрессивна. В рапортах ее сотрудников подчеркивалось, что “поведение значительной части местных землевладельцев своей классовой политикой часто компрометирует польское дело”.[55] Они стремились укрепить польское влияние, форсируя ту далеко идущую аграрную реформу, которая была провозглашена в Польше. К несчастью, их прогрессивные идеи повсюду были встречены сопротивлением, и не только со стороны недоверчивого белорусского и украинского крестьянства. Армию не интересовали социальные реформы, жандармерия была грубой и продажной, представители Гражданского Союза Восточных Земель были беспомощны и некомпетентны. Хуже всех были представители польской знати, вернувшиеся сюда вслед за войском в полной уверенности, что их права и привилегии будут восстановлены. В Ровно, на собрании местных землевладельцев 6 февраля 1920 года, попытки либерального графа Зигмунта Красицкого внести предложение о нарезке земель и последующей раздачи для поселения польским ветеранам были грубо освистаны. Офицер, наблюдавший происходящее, заметил, что “местные землевладельцы ничему не научились, несмотря на тяжелые военные условия и изменение как социальных, так и политических отношений. Землевладельцы хотят воспользоваться своим социальным положением и временным успехом, чтобы при ликвидации целой общественной системы понести как можно меньше жертв, и одновременно как можно больше заработать, даже за счет родины и других слоев общества”.[56] Инструктор Стражи Кресовой из Луцкого уезда сообщал, что местный властный уполномоченный может не публиковать указы, которые ему не нравятся, что он взимает незаконные поборы от имени отсутствующих землевладельцев и использует гражданский суд для улаживания частных споров в пользу княгини Марии Любомирской. “Польша является правовым государством”, заключает он. “В интересах Республики виновные должны быть отстранены и отданы под суд, как действующие во вред государству, и публично наказаны. Только это может убедить население в искренности принципов, провозглашенных центральным правительством”.[57] Нет нужды говорить, что администрация, ведущая борьбу с тифом, нехваткой продовольствия, неприятельской пропагандой и недоброжелательностью местного населения, не очень была склонна отдавать под суд своих представителей.

В отдаленных уездах существовали села, которые сопротивлялись всем попыткам управлять ими. В бурные годы, последовавшие за падением царского правительства в 1917-м, крестьяне организовывали свои собственные “сельские республики”, независимые поочередно от немцев, Директории и большевиков. В течение 1919 года поляки подавляли эти илотократии и драконовскими мерами карали всякие попытки их возрождения, как случилось в Садах, Дубно и Дубровице.

Перевооружение и реорганизация армий подгонялись перспективой продолжения конфликта. Импровизация, к которой были вынуждены прибегать как польское, так и советское командование в 1919 году, не годилась для возможной крупномасштабной конфронтации.