Чтение онлайн

* * *

Не менее важно понимать клаустрофобию, господствовавшую в России. Ни большевистские лидеры, ни советское общество не были осведомлены о тонкостях политики союзных держав. Все что они видели, это Советскую Россию, окруженную со всех сторон армиями, стремящимися ее уничтожить. Самым естественным образом напрашивался вывод, что эти армии действуют заодно.

Советские историки продолжают поддерживать теорию сговора “империалистических” держав с Польшей в 1919-20 годах. Их умозаключения являются результатом диалектического мышления. Они утверждали, что любая научная интерпретация войны должна основываться на анализе общего соотношения сил. Они преуменьшали роль политической воли и личные мнения. Они утверждали, что Польша была неразрывно связана с Антантой идеологией, финансами, военной помощью и общей ненавистью к большевизму. Они настаивали на том, что все, что усиливало Польшу, автоматически повышало ее способность воевать с Россией. Они, к примеру, рассматривали работу Американской Администрации Помощи, деятельность которой носила исключительно гражданский характер, как неоценимый вклад в военное усиление Польши, утверждая, что предоставляя продовольствие и медицинскую помощь и четырем миллионам поляков в 1919-1920 годах, ААП автоматически освобождала собственные польские ресурсы для использования в польской армии. Их аргументы, конечно же, логически верны. Слабость их в том, что они совершенно не учитывают цели политических акций и в неспособности оценить истинные пропорции вклада союзных держав в польско-советскую войну. Их ссылка на общее соотношение сил исходит из предположения, что Польша поддерживалась всеми военными и экономическими резервами Антанты, на самом же деле ей доставалась лишь незначительная часть этих резервов.

Роль военных миссий союзников полна противоречий. Британская миссия в Варшаве была сильно сконфужена отказом Кабинета предоставить запрошенную военную помощь. Ее роль была понижена до источника военных разведданных о России для военного министерства. Глава миссии, генерал Картон де Виарт, был опытным служакой. Этот несокрушимый воин, потерявший глаз в Сомали и руку на Ипре, получивший ранение в легкое в Южной Африке, в голову и в колено на Сомме, в бедро под Пашендалем и в голень под Камбре, обладал всеми достоинствами, для того, чтобы произвести впечатление на польских офицеров, с которыми ему предстояло сотрудничать. Он был богатым аристократом, космополитом, католиком, героем, склонным к безрассудному риску. Он был одним из немногих людей, пользовавшихся доверием у замкнутого Пилсудского. Он первым приехал в Польшу в феврале 1919 года в качестве британского представителя миссии союзников в Восточной Галиции. С этого момента его жизнь стала серией эскапад. Был случай, когда он вместе с генералом Маннергеймом принимал участие в качестве секунданта в дуэли в Охотничьем клубе в Варшаве, а вскоре попался на контрабанде оружия из Будапешта, с использованием украденного спального вагона. В октябре 1919 года он разбил свой самолет во время полета над Литвой, а в мае 1920-го разбил его вновь, когда пытался достичь Киева. В мае 1920-го под Млавой он отстреливался от отряда мародерствующих казаков с подножки своего наблюдательского вагона, и в боевом пылу свалился на рельсы. По духу той эпохи, он был больше поляком, чем сами поляки. После войны он остался в Польше в качестве частного лица, занимаясь охотой с одной рукой на уток в имении, подаренном ему его бывшим адъютантом князем Каролем Радзивиллом.

Французская военная миссия пользовалась репутацией, противоположной британской. В отличие от Картона де Виарта, ее начальника, генерала Анри, в польском Генштабе считали назойливым идиотом. Пилсудский упорно его игнорировал. Он был жаден до la gloire[78], и упорно интриговал в пользу польского наступления на восток, невзирая на замечания своего правительства в Париже или союзных дипломатов в Варшаве. В противоположность своему начальнику, однако, французская военная миссия пользовалась заслуженным уважением и влиянием, благодаря деятельности своих 400 офицеров-инструкторов. Этим людям, распределенным среди кадров польского Генштаба, было доверено обучение офицерского корпуса военному искусству и применению французских военных уставов. Типичным их представителем был молодой капитан Шарль де Голль.

Фото 10. Майор Шарль де Голль

Недавно освобожденный из места заключения военнопленных в Ингольштадте в Баварии, де Голль стремился к активной службе. Как сына патриотичной католической семьи, его притягивала перспектива антибольшевистской военной кампании в Польше. В мае 1919 года он присоединился к 5 польскому стрелковому полку в Силье-ле-Гийом и вместе с армией Халлера отправился в Восточную Галицию. По окончании этой кампании он был переведен в Рембертув под Варшавой, где в бывшей школе царской императорской гвардии занялся преподаванием тактики. В июле и августе 1920 года он был прикреплен на короткое время к польскому боевому подразделению и дослужился до майора. В 1921-м ему была предложена постоянная работа в Польше, но он предпочел совершенствовать свои идеи и опыт, возвратившись во Францию в качестве преподавателя военной истории в академии Сен-Сир.

Провал переговоров в Микашевичах в декабре 1919 года вызвал оживление на политической арене. Хотя примирение не было окончательно отвергнуто, обе стороны обдумывали альтернативные варианты.

Советская политика была двойственной. Одна из сторон призывала к немедленному укреплению Западного фронта. По возвращении в Москву из Микашевичей, Мархлевский забил тревогу. Он полагал, что сообщения о низком моральном духе в польском войске сильно преувеличены. “Если поляки получат приказ, они двинутся”, - говорил он, “и при нынешнем состоянии Западной армии они войдут в Смоленск и Гомель, как на параде”.[79] Ленин прислушался к предупреждениям. Не ожидая окончательного поражения Деникина он послал следующую депешу в Реввоенсовет:

“Все признаки говорят, что Польша предъявит нам абсолютно невыполнимые, даже нахальные условия. Нужно все внимание направить на подготовку, укрепление Запфронта. Считал бы необходимостью экстренные меры для быстрого подвоза всего, что только возможно, из Сибири и с Урала на Запфронт... Нужно дать лозунг подготовиться к войне с Польшей. Ленин”.[80]

Другой стороной советской политики была дипломатическая “борьба за мир”. 22 декабря 1919 года Наркомат иностранных дел направил следующую ноту в Варшаву:

"Министерству иностранных дел. Варшава.

Еще в апреле этого года российское правительство давало делегату Польской Республики гражданину Венцковскому повторные заявления о своем неизменном желании положить конец кровопролитию между народами России и Польши... Наши мирные предложения оставались тем не менее без ответа, и польские войска продолжали в течение следующих месяцев продвигаться на территории советских республик, дружественных Советской России. Советское правительство с тем большим изумлением узнало, что 28 ноября помощник статс-секретаря Скржинский в ответ на запрос в польском сейме заявил, якобы Российская Республика никогда не предлагала Польше мира и якобы она угрожала Польше вторжением... Желая устранить всякие недоразумения, могущие затруднить скорое установление мирных и дружественных отношений между обоими народами, советское правительство снова подтверждает данные им ранее заверения о своем твердом желании положить конец всякому конфликту с Польшей. Советское правительство обращается к польскому правительству с формальным предложением немедленно начать переговоры, имеющие целью заключение прочного и длительного мира между обеими сторонами. Осуществляя тем самым мирные стремления рабочих и крестьян России, советское правительство сознает, равным образом, что его предложение отвечает также желаниям, определенно выраженным всеми рабочими организациями Польши, к каким бы партиям они ни принадлежали, многочисленными демократическими организациями, муниципалитетами и другими польскими общественными учреждениями. Мир между Польшей и Россией является жизненной необходимостью для развития обеих стран… Советское правительство убеждено, что всякие разногласия между ними могут быть устранены дружественным соглашением, которое будут с радостью приветствовать оба народа. Нам небезызвестно, что существуют некоторые препятствия, могущие создать затруднения для польского правительства на пути соглашения с Россией, точно так же, как подобные препятствия затрудняют другие соседние правительства на том же пути. Но эти затруднения проистекают не из интересов народа, а из иностранных источников, расходящихся в данном случае с его действительными интересами. Советское правительство выражает надежду, что мирные стремления подавляющего большинства польского народа и сознание его жизненных интересов одержат верх и сделают возможным прекращение военных действий, служащих лишь иностранным интересам. Российское советское правительство предлагает поэтому польскому правительству указать место и время для начатия переговоров с целью заключения мирного договора между обеими республиками.

Народный Комиссар по иностранным делам Чичерин".[81]

Не получив ответа, 28 января Чичерин направил более конкретную ноту, подписанную Лениным и Троцким. Она содержала предложение, что Красная Армия не будет пересекать линию, в основном совпадающую с существующей линией фронта. Одновременно Центральному Исполнительному Комитету Советов было рекомендовано направить публичное обращение к польскому народу. Оно акцентировалось на общих интересах российского и польского трудящегося народа, на их общей истории войны, чужеземной эксплуатации и царизме. В нем содержалось следующее утверждение:

«Мы, представители российского пролетариата и крестьянства всегда открыто выступаем перед всем миром как борцы за коммунистические идеалы. Мы глубоко убеждены, что трудящиеся всех стран последуют тем же путем, который уже избрали российские трудящиеся.

Но вас вводят в заблуждение, когда наши общие враги говорят, что российское советское правительство собирается принести в Польшу коммунизм на штыках Красной Армии. Установление коммунизма возможно только, если объединенное большинство рабочего класса выскажет свою волю к прогрессу, опираясь на собственные силы... В настоящее время коммунисты России желают только защитить свою страну, свой мирный и созидательный труд. Они не думают, и не могут думать о насильственном насаждении коммунизма в других странах. Преобразования в Польше в интересах польских трудящихся масс надо рассматривать как плод труда самих трудящихся масс.

(Подпись) Калинин, Председатель Всероссийского Центрального исполнительного комитета».[82]

Об этом заявлении Польше напомнили летом.

Тактика советской мирной пропаганды основывалась на глубоком убеждении, что правительства Антанты подталкивают сопротивляющегося Пилсудского на тропу войны, и никак иначе. Это убеждение задокументировано не только в советской пропаганде, но также и в частных письмах, например, Мархлевского. Это убеждение полностью игнорировало радикальные изменения в политике союзников, которые предпринял Ллойд Джордж. Советские ноты тщательно избегали любых личных выпадов в отношении Пилсудского. Они были нацелены на дискредитацию тех элементов в польской политической сфере, которые были связаны с Антантой, в частности, национал-демократов и дать Пилсудскому свободу в заключении мира при поддержке мнения общественности, в особенности радикальной. Эта тактика была полностью ошибочной. Именно Пилсудский, непонятый большевистскими лидерами, следящий больше за действиями неприятельских генералов, чем за словами дипломатов, подталкивал неохотных союзников к войне.

Польские историки традиционно объясняют советскую двойную политику в терминах природной “большевистской агрессивности”. Но ее также легко объяснить вполне реальными страхами большевиков. Их реакции были обусловлены двумя годами блокады и угроз. На них нападали так часто, что они рефлекторно сразу принимали оборонительную стойку. Их военачальники реагировали наигранной бравадой, а их дипломаты вычурной смесью благоразумия и наглости. Это были укоренившиеся большевистские защитные механизмы.