Чтение онлайн

Дома Алексей оказался поздно, приблизительно в десять вечера. Он не задержался на работе, поскольку его некому было задерживать, просто ему в этот день захотелось купить что-нибудь жене. Такие желания посещали Алексея нечасто, но если уж накатывали, то уклониться от них не представлялось возможным. Алексей много раз пытался себе логически объяснить причины подобного поведения, но в этот раз и думать было нечего – это чувство вины после похода в «Звёздную» запустило свою жёлтую лапу в его пока ещё тугой бумажник. Алексей обычно кормил этого зверя деньгами, когда оказывался виноват, сделал он это и сегодня.

В торговом центре «Европейский» у Киевского вокзала он приобрёл браслет и серьги «Freywille» [6] из коллекции «Магический сфинкс», на которые Марина ему уже пару раз прозрачно намекала и, не удержавшись, запонки из той же коллекции себе. Потом выпил двойной капучино в «Старбакс», взял несколько кульков кофе с собой, немного погулял по торговому центру и только потом поехал домой. О послеобеденном приключении он старался не вспоминать. Ещё на работе он смог убедить себя, что Зиновьев и его «организация» не станут сразу сдавать его жене и тестю, а выйдут на него снова, раз уж им так важна эта статуэтка, будь она не ладна. И вот к этой встрече он уже подготовится, как надо…

Марины дома не оказалось. Алексей проверил телефон, обнаружил там несколько не отвеченных звонков и СМС-ку, из которой следовало, что его благоверная сегодня отправилась в фитнес-центр со своей лучшей, естественно, ненавидимой им, подругой Леной. Алексей положил подарок на Маринин туалетный столик, быстро поел, плеснул в стакан на два пальца коньяку и пошёл в кабинет, где стоял абсолютно не вписывающийся в интерьер бабушкин книжный шкаф, в глубине которого хранилось то, чего от него сегодня добивался этот мерзкий человек с расстрельной фамилией.

Вот она – третья полка сверху, где хранилось всё, что осталось от Георгия Андреевича Силаева, его прапрадеда, ветерана трёх войн – китайской, японской и гражданской – отца шестерых детей, из которых выжила и родила своих детей только одна, маленькая сильная женщина Антонина Георгиевна, Алексеева прабабка, царствие ей небесное…

Алексей отхлебнул коньяку, поставил стакан на пол, а сам аккуратно вынул из шкафа сначала папку с письмами и документами, а затем самое дорогое – огромный, инкрустированный перламутром фотоальбом, купленный в Японии, видимо, ещё до китайских событий. Алексей нежно погладил ладонью обложку, по которой вот уже сотню лет среди облаков летела на одноглазом драконе знатная японская дама в компании служанки, обмахивающей её опахалом. У дракона не хватало одного глаза и уса, отсутствовала часть хвоста, вместо одного облака чернела тёмная выемка в полированной обложке, но в целом альбом сохранился неплохо. Именно в таком виде он попал к Алексею в руки в девяносто восьмом году, когда не стало прабабушки.

Алексей очень ценил эту вещь, берёг и мало кому показывал. Ещё в детстве, когда ему уже разрешили брать этот альбом в руки, он ощущал исходящие от него мягкие и невидимые лучи старины, которые излучают далеко не все музейные экспонаты. Алексей раскрыл альбом и с удовлетворением отметил, что со временем чувства не притупились – он и теперь ощутил ясно различимый трепет, когда встретился глазами с молодым ещё мужчиной с открытым славянским лицом, одетым в старинную морскую форму. На его бескозырке Алексей без труда разобрал надпись славянской вязью: «ГИЛЯКЪ».

Алексей бережно перевернул следующую страницу. Наклеенные сюда фотографии были до мельчайших кусочков знакомы ему с детства и, несомненно, представляли собой историческую ценность. С неподвластных времени отпечатков прошлого Алексееву взору предстали сначала снятые, видимо, с Электрического утёса виды Порт-Артурской гавани, её внутреннего и внешнего рейдов, затем городские пейзажи – фотографии узких, совсем деревенских улочек, дальше следовали бытовые зарисовки, вроде, развала китайских торговцев, а замыкало разворот одно, явно постановочное фото, на котором были запечатлены молодые офицеры с дамами и два китайца, с интересом наблюдавшие за процессом съемки из-за невысокой ограды.

А вот и корабли первой тихоокеанской эскадры: эскадренный броненосец «Петропавловск», броненосный крейсер «Громобой», крейсер «Владимир Мономах», броненосец береговой обороны «Адмирал Ушаков» – сколько испытаний принесёт этим кораблям и людям на них следующий год… тут же, непонятно как попавший в дедов объектив французский крейсер «Паскаль», который чуть позже станет свидетелем боя «Варяга» и «Корейца» в Чемульпо…

Нынешний хозяин бесценных реликвий не спешил отдавать их в какой-либо музей и вообще делиться с кем-либо фактом наличия оных. Не то, чтобы им руководила жадность, просто он не хотел, чтобы к этим фотографиям прикасался кто-то ещё.

К одиннадцати Алексей ополовинил бутылку «Мартеля», которую ему ещё на новый год подарил кто-то из подрядчиков, вдоль и поперёк просмотрел дедов альбом и теперь читал его письма жене – Викторе Лазаревне. Алексей раньше этого не делал, в основном из-за того, что очень трудно было сходу разобрать летящий в завитках дедов почерк, но теперь, вооружившись восьмикратной лупой, он всматривался в каждое слово, иногда даже в каждую букву, чтобы понять смысл написанного. Сколько же нежности было там, сколько любви… Когда подошла очередь дневника, по обеим щекам Алексея покатились горячие пьяные слёзы.

Алексей утёрся и перевернул несколько пустых страниц. Тут почерк поменялся, орфография стала привычной. Это в отцовом дневнике продолжила заносить скорбные даты единственная оставшаяся в живых из детей – вторая дочь автора, прабабушка Алексея, Антонина Георгиевна Лобачёва, в девичестве Силаева.

И снова к горлу подступили слёзы.

«Поволжская чума, – с грустью подумал Алексей, – сыпной тиф».

Алексей много раз слышал от родственников рассказы о тифозных эпидемиях, которые по нескольку раз в столетие приносили горе и ужас на его историческую родину, но о том, что происходило в гражданскую и после, всегда говорили как о европейской чуме четырнадцатого века, знаменитой чёрной смерти. Со страхом в голосе. Не было тогда на поволжских просторах дома, из которого болезнь не забрала хотя бы одного человека, а случалось, что уходили целыми семьями и даже деревнями. Семья Алексея заплатила болезни страшную цену, но и у других дела обстояли не лучше – Алексей где-то вычитал, что население Хвалынска к двадцать второму году сократилось приблизительно наполовину. Представить жутко – каждый второй! Разумеется, всему этому способствовали голод и отвратительные условия жизни в поволжских городах и деревнях, по сути, в прифронтовой полосе, объятой негаснущим костром гражданской войны.