Чтение онлайн

Глеб медленно вышел из ванной, протащился через всю гостиную к выходу на террасу, аккуратно обходя мебель и какие-то предметы, разбросанные вокруг по полу. Снаружи было ещё хуже: там отсутствовали кондиционеры, хотя и дул лёгкий бриз откуда-то с океана. В пять часов утра этот город жил, вертелся и с высоты добрых шестидесяти метров напоминал сказочный муравейник, подсвеченный будто изнутри миллионом крошечных фонариков. Здесь можно было легко затеряться. В России он устал быть на виду. В России он чувствовал сдержанное неприятие со стороны буквально всех: заправщиц на АЗС, официантов в ресторанах, бывших друзей и знакомых. Никто не верил, что в его возрасте можно позволить себе заработать кучу денег и жить в своё удовольствие. Им всем обязательно нужно было испортить это удовольствие. Они не хотели принимать от него дорогие подарки, они не хотели, чтобы он просто слушал, как они общаются между собой – они все вдруг стали чужими, а те, что могли бы быть своими, оказывались скучными и неинтересными. Разговоры у них были только о бизнесе, в котором он ничего не понимал, или об искусстве, которым он не интересовался, или о литературе, которой он не читал. Те же приятели, что подталкивали его к регулярным куражам и буйствам, интересовались только своими собственными утехами и потребностями, используя его возможности для создания им соответствующих условий. Сначала это было забавно – наблюдать со стороны, но потом в итоге надоело, потому что всё и всегда было однообразно, пошло и по-мещански скучно: нажраться, отодрать кого-нибудь в состоянии, полном к безразличию, а утром пытаться вспомнить, что же с ними приключилось. Народ обмельчал – никому не хотелось уже побывать в космосе или изобрести машину времени. Всем хотелось праздника жизни. Ну так нате, получите, только что вам с ним делать, господа и миссисы? И что делать с ним мне?

Он зашел назад в прохладу своей квартиры, побрёл через огромный зал в спальню. Проходя мимо длинного углового дивана, стоявшего посреди комнаты, он вдруг заметил, что на нем кто-то лежит. Глеб склонился, пошатываясь, пытаясь разглядеть в темноте, где голова, а где ноги. Потом, протянув руку, нащупал чье-то костлявое тело, встряхнул его и зачем-то прошептал:

– Эй, ты кто?

В ответ тело заворочалось и громко выругалось женским голосом:

– Get fuckin’ lost you filthy jerk!

Глеб с сожалением подумал, что местные шлюхи не понимают по-русски, но он-то уже понимал их грязный английский, и такое отношение его обидело и расстроило. Но он всё же спокойно повторил свой вопрос на их языке. На диване кто-то опять зашевелился, потом сел, протирая кулаками глаза. Глеб ногой нащупал выключатель светильника, который, по его расчетам, должен был находиться где-то в этом месте у дивана, и, нажав его, включил мягкий тусклый свет.

– Какого хрена..?! – это была худенькая девчушка лет пятнадцати-шестнадцати. На ней были большущие штаны с цепями и соответствующих габаритов Т-майка.

Глеб тяжело опустился рядом.

– Как ты сюда попала?

– Ты что, придурок, вообще ничего не помнишь?

– Следи за своим язычком, детка, пока я его не обрезал твоей же пилочкой для ногтей.

Она недовольно засопела.

– Ты сам нас позвал. Сказал, что у тебя дома кока, черный хип и все дела. Мы и повелись.

– Кто это «мы»? Здесь ещё кто-то есть?

– Джоан с тобой потом ушла в спальню.

– А ты чего здесь делаешь?

– Я не люблю секс втроём.

– Я в том смысле, почему домой не ушла?

– Какой дом в два часа утра? Мои подвесили бы меня на этих цепях, обмотав вокруг шеи. А так они думают, что я в своей комнате сплю, а утром уже сделаю вид, будто за салатами ходила. С Джоан всё нормально, я надеюсь? Она вчера так кричала…

Он протер рукой глаза, пытаясь вспомнить, кто такая Джоан, но быстро бросил эту затею и ответил:

– С ней всё о’кей. Ты бы на её месте тоже кричала.

– Так в чем же дело? Друзья зовут меня Боба, если ты забыл,– она протянула маленькую ручку к его животу, но он грубо её оттолкнул.

– Тебе сколько лет, Боба?

– А ей, думаешь, больше?

Он встал и, взяв со стеклянного столика открытую банку «Бадвайзера», пошел в спальню, опорожняя её на ходу. Его голова всё также с трудом размещалась в черепе, и эта новая компания совершенное не добавляла ей уюта и спокойствия. Как он мог, даже на автопилоте? Ведь консьерж наверняка должен был это видеть. Хотя, если они поднялись на лифте прямо из гаража…

Он вошел в спальню и включил свет. Его постель была пуста. Черный атлас приятно успокаивал нервы, свешиваясь на белоснежную массивную спинку кровати, стоявшей посреди комнаты, дальняя стена которой была сплошь из стекла. Он подошел ближе и справа за изголовьем увидел торчащую пухлую ногу с ярко-красным педикюром.

– Нажралась, - пробормотал он, обходя кровать.

Девушка лежала, разбросав в сторону руки и ноги, как будто приготовившись к четвертованию. На ней был точно такой же прикид, как и на своей подруге, только эта была поплотнее и действительно походила на американку. Глеб приблизился к ней нетвердой походкой и стал поливать из банки тонкой струйкой пива её лицо и волосы. Девушка не шелохнулась. Он пошевелил её ногой, говоря при этом:

– Хэлоу, бэйби, пора на горшочек, а то папа по попке настучит.

– Эй, мистер, не изголяйся! На себя бы вчера посмотрел, - услышал он голос подруги Джоан с порога спальни.

– Забирай её и уматывайте к своей матери!

Глеб бросил пустую банку рядом с девушкой на пол и плюхнулся на постель. От резкого движения у него слегка потемнело в глазах, и подумалось: всё, конец. Но умирать он не хотел. Не потому, что его здесь что-то держало, а потому, что он знал наверняка, чтоего ожидает по ту сторону.

Ему вдруг вспомнился родительский дом, его уютная маленькая комната с виниловыми обоями, мамины блины и всегда строгий, но понимающий взгляд отца. Они провожали его в Америку, радуясь за своего сына, который, наконец, нашел своё счастье в жизни. Они собирались к нему в гости, как только он обоснуется и сможет обеспечить им приезд. Да, он сможет, он обязательно сможет, вот только вышвырнет этих американских пищалок вон, и обязательно всё устроит.

Он открыл глаза, словно очнувшись от какого-то резкого звука. Взгляд его блуждал некоторое время по резному потолку, отыскивая где-то на нем тот фокус, который бы позволил центральной нервной системе определить, где же затаилось сознание. Вот он, фокус. А звук – это щелчок закрываемой двери. Ушли. Как же они пробрались-то неслышно, будто мыши. Глеб, приподнявшись на локтях, обвёл комнату блуждающим взглядом. Затем, приподнявшись над изголовьем, заглянул за кровать.

Вторая девушка всё также лежала неподвижно, только одна рука уже была на груди. Он смачно выругался и, соскользнув на пол, на коленях подтащил к ней своё собственное тело, нагнулся к её лицу и тут только почти физически ощутил присутствие смерти. Эта отброшенная рука – Боба искала пульс, не иначе. И что, интересно, нашла? Он взялся за запястье и сам попытался нащупать биение. Рука была холодна и безвольна. Только сейчас на губах девушки он заметил следы от высохшей белой пены, смешанной со слюной. В ноздрях был явственно виден белый порошок. Он легонько ударил её по щеке, потом еще раз, потом еще. Приложив голову к её груди, он не смог ни услышать, ни ощутить присутствия сердца.

Она была мертва.

Глеб с трудом поднялся на ноги и минуту стоял, раскачиваясь, над телом девушки, мучительно пытаясь собрать воедино разрозненные мысли, наползающие, как тараканы, в его мозг. Если Боба, оставив Джоан, так тихо и незаметно ушла, значит, она испугалась. Он уже точно знал, что в этой стране боятся всего, кроме полиции, и поэтому она наверняка пойдет туда. Только когда – прямо сейчас или утром? В любом случае, ему нельзя здесь оставаться.

Его машина стояла внизу в гараже, куда можно было попасть прямо из лифта с его этажа, на котором располагались ещё одни апартаменты пентхауза. Он суетливо начал шарить глазами по спальне, пытаясь отыскать джинсы, которые в итоге оказались в стенном шкафу. Там же были аккуратной стопочкой разложены носки и прочая одежда – миссис Уоррен знала своё дело. Он кое-как оделся, сложил в барсетку ключи, телефон и бумажник и направился к выходу. Потом вдруг подумал, что, если он заберет тело с собой, то можно будет скинуть его где-нибудь по дороге, и тогда больше шансов выкрутиться из этой передряги сухим и чистым. Если же полиция установит хоть какую-то связь между ним и смертью девушки, к тому же несовершеннолетней, дело будет дрянь: никакие адвокаты и никакой сатана в мире ему не помогут избежать американской тюрьмы, а он вовсе не за тем сюда ехал.

Он вернулся в спальню, взвалил кое-как безжизненное тело себе на плечо и, шатаясь, добрёл-таки до лифта, захлопнув за собой дверь ногой. Даже если его кто-то и увидит, он всегда сможет сослаться на то, что его подружка сильно подвыпила, и ей необходимо проветриться: здесь народ серьёзно относился к проблемам здоровья нации, и «втереть» можно было всё, что угодно, не боясь, что твои слова будут подвергнуты сомнению. Это ему представлялось очень практичным: налогоплательщики не утруждают себе тем, за что получают зарплаты другие. Но зато местные полицейские его пугали – они были просто помешаны на безопасности окружающих, своей и всего мира; это было настолько непривычно поначалу и ненормально, насколько в порядке вещей договориться с родимым гаишником о сумме штрафа мимо кассы, не отходя от неё.