Беньямин и Брехт – история дружбы
Шрифт:
В этом письме Гретель Карплус повторяет доводы других критиков этих отношений, в особенности своего будущего мужа. Друзья, обеспокоенные связью Беньямина с Брехтом, не скрывали своих тревожных соображений личного и политического характера. Они считали своим долгом защитить друга от опасного влияния и предполагаемой эмоциональной зависимости. Критики выражали предупреждения весьма эмоционально, считая, что на кону стояло очень многое. По их мнению, Беньямина нужно было «спасать» от Брехта во имя высокой цели защиты «объективной реальности».
Как правило, Беньямин отвечал на доходившие до его ушей упреки исповедальной откровенностью. Неслучайно письма, где он упоминает о своей «решающей встрече с Брехтом»37 и заявляет о солидарности с ним, адресованы именно тем друзьям, которые с наибольшим отчуждением воспринимали его отношения с Брехтом. Ответ Беньямина Гретель Карплус столь же показателен, как и её письмо. По его словам, для ответа ему пришлось отрешиться от её письма и от своей текущей работы. Не всё высказанное ею он считает неверным, но и далеко не всё говорит, по его мнению, против поездки к Брехту.
Твои слова о его влиянии на меня напоминают мне о значимом и постоянно повторяющемся в моей жизни схождении жизненных обстоятельств, напоминающем схождение небесных светил. <…>
В экономике моего бытия действительно значимы несколько особых отношений, позволяющих мне обретать, наряду с присущей моему бытию позицией, также и её полную противоположность. Эти отношения постоянно вызывали более или менее бурные протесты моих близких, как сейчас с Б. – в том числе и протест Герхарда Шолема, сформулированный гораздо менее дипломатично. В таких случаях мне остаётся лишь попросить своих друзей поверить, что плодотворность этих связей станет столь же очевидной, как и их опасность. Как раз тебе известно, что моя жизнь и мой разум стремятся к крайностям. Обретаемый простор, свобода сближения явлений и идей, признаваемых непримиримыми, обнажается только через опасность. Опасность, которую и мои друзья обычно замечают только в виде «опасных» отношений38.
Беньямин прекрасно сознавал значимость встречи с Брехтом для своей жизни и творчества 12 . Не удивляясь критическому настрою друзей, он отвечал на предостережения, что знает «пределы» этой значимости. В мае 1935 года Беньямин писал Адорно о «Парижских пассажах», что Брехт одарил его работу «апориями», но не «директивами»39. Там, где друзья подозревали проблемы, Беньямин видел сложные взаимоотношения, в которых «опасности» и «плодотворное воздействие» действовали амбивалентно. Беньямин редко выражался яснее, чем в этой саморефлексии, когда утверждал, что неотъемлемой частью его мышления как раз и была попытка сочетания противоположных позиций 13 . Упомянутая, но нескрываемая очевидная опасность заключалась, как можно предположить, в том, что вместо сочетания крайностей можно застрять в одной из них. Беньямин видел плодотворность таких отношений в возможности вместе с другими совершать поступки и переживать ситуации, альтернативные испытанным им ранее, тем самым обостряя мышление. Тот факт, что Беньямин объяснял эту существенную особенность своей натуры на примере отношений с Брехтом, говорит о полной невозможности задним числом преуменьшать значение Брехта для Беньямина.
12
«[Работы о Брехте] представляют в творчестве Беньямина, который также прекрасно знал Гофмансталя, Андре Жида и Жюльена Грина, тот редкий случай, когда жизненная история стала важной для теории: “Комментариев к стихотворениям Брехта” не существовало бы в такой форме, если бы Брехта и Беньямина не связывали дружеские отношения» (Tiedemann R.: Die Kunst. S. 178).
13
Буркхардт Линднер в 1978 г. первым указал на программный характер этого отрывка из письма к Адорно: оно читается как «ранее отсутствовавшее заявление» (Lindner B. Walter Benjamin im Kontext. 2., erw. Aufl. K"onigstein / Ts.: Athen"aum, 1985. S. 7).
В письмах к тем, кто, по его мнению, мог быть настроен к Брехту критически, Беньямин старался о нем не упоминать по незначительным поводам 14 . Это заметно по черновику письма Фридриху Поллоку, административному директору Института социальных исследований, написанному в июле 1938 года. Беньямин вычеркнул из описания своего распорядка дня, построенного им «так, чтобы создать оптимальные условия для работы», фрагмент о том, что он проводит весь день в доме Брехта, ест у него и играет с ним каждодневную партию в шахматы40. Это не стилистические исправления, а пример удаления из сообщения сведений, которые могли повлиять на финансовую поддержку от Института. Такая тактическая избирательность, названная Адорно приспособлением к адресату, формой дипломатии41, никак не противоречила искренности в случае прямого ответа; и то и другое – реакция Беньямина на настороженность и враждебность. Особенно весомы в обсуждении отношений Беньямина и Брехта были мнения Шолема и Адорно. Изначально отношение Шолема к их тесному общению было сдержанным. Его интерес к Брехту был весьма умеренным. Беньямин буквально навязывал Шолему некоторые работы Брехта, чтобы потом безнадёжно ожидать его суждений о них 15 . По прошествии времени Шолем признал важность этой дружбы для Беньямина, сказав, что Брехт
14
Например, сообщая Шолему, Гретель Карплус и Адорно о планах выступать с лекциями о немецком авангарде в Париже, Беньямин не упомянул, что темой лекций является Брехт (Беньямин В. – Шолему Г. Письмо № 836 от 3 марта 1934 // GB IV. S. 357; Беньямин В. – Карплус Г. Письмо № 840 от 9 марта 1934 // Ibid. S. 367; Беньямин В. – Адорно Т.-В. Письмо № 850 от 9 апр. 1934 // Ibid. S. 391).
15
Беньямин постоянно жаловался, что Шолем не писал ему о текстах Брехта, а Шолем выражал «сдержанность в письмах по отношению ко многим произведениям, которые Вальтер мне нахваливал. Например, “Трёхгрошовый роман” я считал низкопробным продуктом» (Шолем Г. Вальтер Беньямин. С. 337). Неприязнь Шолема также упомянута в переписке между Беньямином и Китти Маркс-Штейншнайдер. Беньямин встретился с Китти Маркс-Штейншнайдер в Берлине в 1933 г. незадолго до её эмиграции и одолжил ей корректуру «Матери» Брехта (Benjamin W. / Scholem G. Briefwechsel. S. 412). Получив бумаги назад, Беньямин писал: «Прежде всего, я хочу поблагодарить Вас за возвращение книг Брехта и Музиля. Не могли бы Вы написать мне, что думаете о каждой. Я легко переживу разочарование в отношении второго, но не первого, так как, насколько я помню, Шолем намекнул мне, что он принялся за чтение “Матери”. Поэтому Ваше молчание о ней станет эхом, доносящимся даже через океан. Прошу Вас ответить, верны ли мои догадки?» (Беньямин В. – Маркс-Штейншнайдер К. Письмо № 805 от 22 авг. 1933 // GB IV. S. 281). В ответе от 14 сент. 1933 г. она писала: «Вы лишь отчасти угадали насчет “Матери”. Я давала ему эту книгу, но забрала, когда он сказал, что начинал, но не собирается дочитывать до конца» (WBA 91/5V–6).
на протяжении многих лет завораживал Беньямина – ведь Брехт был единственным писателем, за которым Беньямин мог наблюдать вблизи, погружаясь в процесс творчества великого поэта. Во многом он разделял и увлечение Брехта коммунизмом с изначально сильным привкусом анархии42.
С Брехтом в его жизнь тогда «вошёл совершенно новый элемент – стихийная сила в подлинном смысле слова»43. Однако роль Брехта в попытке Беньямина включить «исторический материализм в свое мышление и творчество и даже загнать мышление и творчество в рамки этого метода» вызывала у Шолема довольно агрессивную реакцию:
Брехт как человек более жёсткий оказал значительное влияние на более чувствительную натуру Беньямина, в котором не было ничего от борца. Однако я бы не стал утверждать, что это принесло Беньямину хоть какую-то пользу, я склоняюсь к тому, чтобы считать влияние Брехта на творчество Беньямина тридцатых годов пагубным, а в каком-то отношении катастрофическим44.
Нарастающую резкость, с которой Шолем отвергал Брехта, можно объяснить только как следствие замещения. Шолем, иудейский богослов и исследователь мистицизма, нападал не столько на Брехта, сколько на интеллектуальную и политическую эволюцию Беньямина. Угасание метафизических, иудаистских и теологических и рост материалистических тенденций в его работах представлялись Шолему вредными, и он пытался им противодействовать. По его словам, Беньямин был подобен двуликому Янусу, и он обращал одну сторону к Брехту, а другую – к Шолему45. Шолем сопротивлялся влиянию Брехта, чтобы укрепить свое. Это видел и Адорно. После встречи с Шолемом в Нью-Йорке в 1938 году он написал Беньямину, что Шолем «совершенно явно и в высшей степени эмоционально привязан к Вам», и он записывает «любого, кто оказывается рядом с Вами, будь то Блох, Брехт или кто-либо еще, в число своих врагов»46. Когда в 1968 году разгорелся ожесточенный спор по поводу подобающего издания работ Беньямина, Шолем упомянул в письме Адорно, как нечто само собой разумеющееся, что их объединяло «неприятие влияния Брехта на Беньямина»47. Адорно и Шолем сходились во мнении, названном Ханной Арендт «удручающим», считая, что дружба с Брехтом оказывала на Беньямина негативное воздействие48. Говоря о Брехте и переменах в своем друге, Шолем нападал на движение в целом – марксистов, коммунистов, антисионистов, укравших у него Беньямина. Ася Лацис, убедившая Беньямина не эмигрировать в Палестину, также принадлежала к той части окружения Беньямина, которая вызывала раздражение Шолема 16 . Сталинизация, усилившаяся в Советском Союзе после 1933 года, также подпитывала «антимарксистские инстинкты» 17 Шолема, пытавшегося перенести их на Беньямина.
16
«Как-то раз у него был с собой учебник иврита, и он сказал, что учит иврит. И возможно он отправится в Палестину. Его друг Шолем поможет ему там устроиться. Я чуть не онемела от удивления, а потом мы сильно поспорили: путь нормально мыслящей, прогрессивной личности ведет в Москву, а не в Палестину. Я могу утверждать, что Вальтер Беньямин не уехал в Палестину благодаря мне» (Lacis A. Revolution"ar im Beruf. S. 45). Неприязнь Шолема к Асе Лацис, которую он никогда не видел, открыто выражена в следующем фрагменте одного из писем: «Одной из необъяснимых загадок биографии Беньямина является то, как им смогла завладеть такая хорошенькая стерва (Aas), как Ася Лацис, однако, как вы догадываетесь, ответ слишком прост, чтобы быть интересным». В гневе Шолем даже не смог удержаться от примитивного каламбура: «Asja = Aas? Ja!» (Шолем Г. – Бёнлих В. Письмо от 12 окт. 1980; Scholem G. Briefe, III. S. 215).
17
Вернер Крафт высказался так после разговора с Шолемом 26 сент. 1934 г. в Иерусалиме о «большевизме Беньямина» (Zu Walter Benjamins Exil. S. 192).
В переписке об историческом материализме весной 1931-го Шолем уже укорял Беньямина за работу «в духе диалектического материализма», указывая, что тот «в своих сочинениях с редкой настойчивостью занимается самообманом»49. Брехт представлялся Шолему одним из источников этого помрачения ума, а дружба с ним Беньмина – полной противоположностью дружеским отношениям с Шолемом:
Долгое время у меня были лишь неопределённые предчувствия того, чту теперь мы знаем из жалоб Брехта в его «Рабочем журнале» о «мистике при настрое против мистики» и о вечных «иудаизмах» Беньямина: а именно, то, что меня столь привлекало в мышлении Беньямина и связывало с ним, было как раз тем элементом, который раздражал и должен был раздражать в нём Брехта50.
Что касается политики, Шолем не нашел у Брехта никаких открытых возражений против Сталина, что можно прочесть как косвенное обвинение Брехта в том, что тот был сталинистом 18 . Хотя Шолем всегда оставался непоколебимым приверженцем творчества Беньямина, он отличался полным отсутствием понимания дружбы Беньямина с Брехтом51.
Беньямин не строил иллюзий по поводу неприязни Шолема к Брехту. В письме Гретель Карплус он жаловался на отсутствие солидарности в своем друге – в ответе Шолема на повествование о своем безнадежном положении он увидел
18
«Впоследствии я был ошеломлён, когда в Нью-Йорке выяснилось, что, в отличие от Брехта, институтская группа – и, прежде всего, евреи среди них, а их было подавляющее большинство – за редким исключением состояла из страстных антисталинистов» (Шолем Г. Вальтер Беньямин. С. 344). Ср.: «Кстати, я также обнаружил, что все сотрудники Института, с которыми я успел познакомиться, все как один, убежденные и яростные антисталинисты, и я не услышал от них ни одного доброго слова о Брехте» (Шолем Г. – Беньямину В. Письмо от 6/8 ноября 1938 // Benjamin W. / Scholem G. Briefwechsel. S. 236).
жалкое замешательство (если не сказать, неискренность), что оставило у меня самое грустное впечатление о сути его личности и о моральном климате страны, где он развивался последние десять лет52.
Сколь глубока была скорбь Беньямина, можно увидеть по следующей далее в письме саркастической шутке, в которой он выдал всё накопившееся в отношении проявленной Шолемом антипатии:
Не будет преувеличением сказать, что он склонен с радостью видеть в моем положении карающую длань Всевышнего, разгневанного моей датской дружбой53.
Первоначально Адорно и Брехта не разделяли такие личные и политические разногласия, как это было в случае отношения Шолема к Брехту. Неприятие Адорно было обусловлено другими причинами, но оба высказывались схоже по сути и форме. В конце двадцатых годов Адорно входил в круг общения Брехта, хотя и не ближний 19 . Он называл «выхолощенную простоту» «Трёхгрошовой оперы» «классической», а само произведение «прикладной музыкой»54. В апреле 1930 года Адорно опубликовал в журнале Der Scheinwerfer [Прожектор] понравившееся Беньямину восторженное эссе о «Махагони», публично поддерживал спорную оперу Брехта и Вайля 20 . Однако в течение тридцатых годов у Адорно сформировалось, вначале завуалированное, но со временем проявляющееся все жестче, неприятие дружбы Беньямина и Брехта, связанное, как и у Шолема, с неприятием направления интеллектуального развития Беньямина. Адорно преследовала схожая невысказанная тревога, что Брехт может оспорить у него влияние на Беньямина. В целом поддерживая философский подход Беньямина, Адорно считал практическое использование хорошо знакомой ему материалистической методологии в работах своего друга ошибочным, «недиалектическим» (прежде всего, теорию диалектического образа), «упрощенным» и «наив ным» 21 . В отзыве 1938 года о работе Беньямина о Бодлере Адорно высказал такое замечание:
19
Как вспоминал Эрнст Блох: «У Беньямина была наилучшая репутация в нашем узком кругу друзей, куда также входили Адорно, Кракауэр, Вайль, Брехт, я сам и еще несколько человек» ("Uber Walter Benjamin. S. 22).
20
Adorno Т.-W. Mahagonny // Adorno T.-W. GS. S. 114-122. Одобрение Беньямина подтверждается письмом Зигфрида Кракауэра: «Позавчера я был с Бенджи. Он восхищен твоим эссе о “Махагони”» (Кракауэр З. – Адорно Т.-В. Письмо от 20 апр. 1930 // Benjaminiana. S. 35).
21
Адорно Т.-В. – Беньямину В. Письмо № 39 от 2–5 авг. 1935 // Adorno Т.-W. / Benjamin W. Briefwechsel. S. 369. Ср.: «В чувствительной материальной фактуре, в уподоблении сущему его мышление, несмотрю на всю свою отчужденность и строгость, всегда сопровождалось своеобразным подсознательным элементом, если угодно наивностью. Эта наивность позволяла ему временами симпатизировать политическим течениям, которые, как ему было прекрасно известно, уничтожили бы саму возможность свободного интеллектуального опыта, составлявшую сущность его личности» (Adorno Т.-W. Noten zur Literatur. S. 355).