Чтение онлайн

– Вася, проснись, проснись уже, – дедушка тормошил меня, призывая в Явь. Я открыл глаза. На чердаке жалобно задребезжала, упавшая из моих рук гитара. Жалко инструмент. Он и без того старый, если разобьётся, кто мне другой даст.

– Ты чего это творишь, Егор Гаврилович, – возмутился я. – Не мог тихонько позвать, чтоб я без спешки вышел. А так насмарку все мои труды. Полчаса её настраивал, налаживал, а ты дёргаешь, мешаешь. Никакого от тебя сочувствия и понимания. Сколько раз тебе говорил, инструмент у меня хрупкий, старый. Её ронять нельзя, она не то, что расстроится, рассыпаться может.

– Ну, прости меня, Вась, ладно. Неспокойно мне, чего-то, маятно, – дед смотрел на меня с грустью и недоумением. – Почти всю ночь не спал, слушал. Вот мерещится мне, будто зовёт кто из лесу. Сходил бы ты, глянул окрест.

– Так тем более чего будить было. Мне в Изнанке сподручней по сугробам лазить. А так, ну куда я пойду? Сам подумай.

– Нечего тут думать. Если ты не пойдёшь, мне придётся. Василине скажешь, что я обход решил сделать с утра пораньше. К мельнице пускай без меня едут, я попозже присоединюсь. За старшего там Артемий остался. Если, что со мной случится, то и в лесничестве ему старшим быть. Ты ему, Вася, перечить не смей.

Я чихнул. Вот это ж надо, новости какие. Где я, а где Артемий Заяц.

– И вот ещё, что ты с мальчишками в лес не ходи.

– Я с тобой поеду, – хмуро буркнул я. – вдвоём сподручнее. Ты ж ведь ещё вчера в лесу услышал их. Или его?

– Их, – кивнул хмуро дед, – А ты, значит, не слышишь ничего?

Я покрутил головой. Ничего я не слышал, не видел и не чувствовал ни в Яви, ни в Нави. Специально ночью на опушку ходил к тому орешнику, где дед чуть с дороги не съехал.

– Завтракать не будем? – спрыгнул я на пол и потянулся, выгибая спину и хвост.

– Нет. Надеюсь, вернуться, пока все остальные спят.

– Что и бабушка спит? Сколько ж времени сейчас? – я с тоской глянул на часы. Стрелки замерли на половине шестого.

– Это я остановил, – ответил дед на мой недоумённый взгляд. – Чтобы боем никого не разбудили. Ну и если что, знать будут, когда мы ушли.

– Ладно, – согласился я.

Дед надел тулуп, обулся, отворил мне дверь и вышел следом. Небо потускнело. Воздух был сырым, в нём явно чувствовалось приближение весны, но весны не звонкой, радостной, полной щебета птиц и весёлой капели, а какой-то тягостной, грязной.

Карлуша стоял у повети уже под седлом. Я потёрся мордой о перила крыльца, обновляя метку. Пусть все знают, кто в доме хозяин. Дедушка поправил подпругу, одним махом вскочил в седло и повёл мерина к воротам. У открытой калитки нас ждал дворовый дух.

– С добрым утром, дядюшка, – кивнул я ему.

– И тебе, Хранитель, доброго пути, – ответил Овинник, подсаживая меня в седло к деду. – Не гуляйте долго, к вечеру снег пойдёт, похолодает.

Я взглянул на Егора Гавриловича. Лесник был хмур и сосредоточен. Если всё так, как он говорит, то может зря мы вот так без подготовки едем. Может, надо было охранных амулетов наплести, в Изнанку выйти и во всей экипировке встретить врага. Хотя какой там может быть враг? Места вокруг тихие, спокойные. навники людей не пугают, да и люди им не вредят умышленно, так что обид кровных никто ни на кого не держит.

– А ты хоть знаешь, куда ехать надо? Направление? Предположение?

Егор Гаврилович покачал головой.

– Куда потянет, туда и поеду. На Карлушу этот морок тоже не действует, не чувствует беды мой верный конь. На одного тебя надежда. Упреди, если что.

Другой раз я бы может и заважничал, но дед был очень озабочен, и мне передалось его настроение. Я решил держать ухо востро и непременно изобличить злодея, который дедушку изводит.

Мы въехали в тёмный лес. Остановились и прислушались. Уж не знаю, что слышал Карлуша, а я даже дыхание белки в дупле разобрал, так напрягся. Но все эти, потрескивания и вздохи вокруг были свои, родные, лесные. Ничего пугающего, ничего странного я опять в лесу не видел и не слышал.

– Ну, что?

– Ничего?

– Может, почудилось? Приснилось?

Дед опять качнул головой. Тронул пятками бока мерина. Карлуша неспешно потрусил по дороге. Мы опять замолчали, прислушались, медленно, но верно углубляясь в лес.

– Может Лешего позвать? – предложил я. – Спросим, не его ли шалости.

– Не его. Чего ему со мной играть? Не Леший это был.

Минут десять мы ехали молча. Дед хмурился всё больше и больше. Было совершенно ясно, что затея наша бестолковая, не найдём мы никого. Зря только из тёплого дома выбрались, сидели бы сейчас у печки и в ус не дули. Я уже хотел Егору Гавриловичу сказать, чтоб разворачивал, как он вздохнул и предложил сам.

– Ничего не получается. Пропал морок. Давай для очистки совести к кормушке съездим и назад повернём.

Я не возражал, и вскоре дед свернул с дороги на тропинку. Деревья подступили вплотную. Колючие ветви заснеженных елей, почти касались колен дедушки, словно тянулись к нам. Уберечь хотели или навредить, кто их знает. Поёжившись, я опять прислушался и поглядел вокруг через Изнанку. Ничего. Только мыши под снегом шуршат. Целый выводок.

Ельник расступился. На небольшой поляне столбик. К нему привязан изрядно объеденный стожок клеверного сена. Снег вокруг утрамбован копытами лосей. Рядом долбленка для твёрдых кормов. Дед остановил Карлушу на опушке. Я спрыгнул, чтоб не мешать, пошёл по крепкому снежному насту вдоль самых деревьев вокруг полянки. Подобрался к лосиной тропе с другой стороны кормушки. Судя по запаху, лосиха с прошлогодним телёнком совсем недавно отсюда ушла. Может даже это мы её спугнули. Хотя нет, я бы услышал их. Значит раньше.

Дедушка снял со спины Карлуши мешок с запаренным молотым овсом, вывалил его в кормушку. Тоже посмотрел на следы. Кроме сохатых к кормушке регулярно наведывались зайцы, белки. Но лоси были нашей главной заботой. Их на территории заповедника всего-то голов десять, и дед за каждого из них перед начальством своей головой отвечает. За сутки взрослый лось съедает зимой до пятнадцати килограмм веток и коры с деревьев. Трудно удержать их зимой в заповеднике. Если не подкармливать, могут сняться с места и уйти на неохраняемую территорию искать корм. Вот мы и разносим по лесу им гостинцы. К этой кормушке почти всегда я хожу. А на ту, что подальше Егор Гаврилович сам ездит.

– Вроде спокойно всё, – сказал я, вернувшись к Карлуше. – Мне теперь, что с ребятами сюда днём коры рубленной принести или соли?

– Лучше б вы вообще дома сидели. Придумай им занятие другое, если сможешь. Ну, а если не удержишь, то неси что хочешь. Что проще будет взять, то и неси.

Дедушка подобрал меня с земли, засунул за пазуху и совсем уж собрался сесть верхом. Как вдруг что-то кольнуло меня прямо в сердце. Острая игла проворачивалась внутри, скручивая внутренности узлом. Я взвыл и выпустил когти. Должно быть, деду сильно досталось, так как от тоже закричал и начал громко браниться. Поток бранных слов извергался из Егора Гавриловича так, как я отродясь ни от кого не слыхивал. Вдобавок дед, уже сидя в седле, развязал мешочек с крупной солью и принялся разбрасывать её вокруг себя. Боль отступила. Я часто дышал, даже язык высунул, как собака. Постепенно мои глаза вновь обрели способность видеть.

«Что за чёрт? Откуда и кто наслал на меня порчу? И почему на меня, не на деда? Ведь его же заманивали?» – мелькали в голове обрывки мыслей.

Егор Гаврилович придерживал меня, чтоб я не выскочил или не выпал из-за отворота тулупа. Другой рукой он направлял Карлушу к тропе, чтоб убраться с поляны скорей.

– Нельзя в лес, – вдруг понял я. – Стой, дедушка!

Он натянул поводья. И тут уж мы услышали оба. Тихий шелестящий не то стон, не то зов. Они просили пить. Пить и есть. Жалобно так, как дети малые и звали, манили к себе.