Чтение онлайн

Но вот начальник штаба КОВО генерал-лейтенант М.А. Пуркаев докладывает 2 января 1941 года из Киева в Генеральный штаб:

и т. д.

Генералы-«писари» из Генштаба в лучших канцелярских традициях переправляют доклад Пуркаева в ГАУ, и оттуда — в лучших опять-таки канцелярских традициях — в феврале 1941 года приходит отписка:

Отгрузили!

Но как же генштабисты готовили директиву наркома, заранее планируя удовлетворение потребности округа лишь частично? Причем и эту потребность удовлетворили всего на треть! А после этого не теребили наркома Тимошенко, промышленность, ЦК, лично товарища Сталина, зато бодро рапортовали: «Броня крепка, и танки наши быстры…»

Страна действительно давала армии крепкую броню быстрых новейших танков «Т-34» (перед войной их в войсках было более полутора тысяч — могучая сила!), но вот генералы в предгрозовую пору так планировали боевую учебу, что рядовые танкисты не имели возможности эту технику в кратчайшие сроки освоить. И то же самое мы имели в ВВС, руководимых «жертвами Берии» Смушкевичем и Рычаговым.

Между прочим, как канцеляристы в петлицах к войне приготовились, так они потом, обзаведясь уже погонами, и писали о войне в официальных капитальных трудах. Я еще об этом скажу…

УВЫ, много, много неясного мы имеем в освещении предвоенной половины 1941 года и в особенности последней предвоенной и первой военной недель. Скажем, знаменитая «заслуга» наркома ВМФ Кузнецова в своевременном приведении флотов в «готовность № 1»… Николай Герасимович всегда настойчиво подчеркивал, что сделал он это по своей инициативе, без санкции Сталина.

Но, похоже, лукавит Кузнецов…

То, что флоты оказались к нападению немцев более или менее готовы, — это факт. А вот несанкционированная отдача наркомом ВМФ приказа о приведении ВМФ в боевую готовность — далеко не факт. Как и само влияние, кстати, этого приказа на готовность флотов. Есть засекреченные с 1943 года «Записки участника обороны Севастополя» капитана 1-го ранга А.К.Евсеева, из которых следует, что полную боевую готовность № 1 на Черноморском флоте объявили уже после того, как первые немецкие бомбы разорвались на Приморском бульваре Севастополя.

Ну, ладно, пусть приказ Кузнецов отдал вовремя, а его просто не успели на Черном море выполнить. Но разве мог нарком пойти на такой шаг до начала военных действий без прямого указания Сталина? Ведь что это такое — готовность № 1? Это сигнал «Большой сбор» в базах флота, боевая тревога на кораблях, бегущие из увольнения бравые краснофлотцы и лейтенанты в белых кителях, белых брюках и белых же туфлях! В Севастополе, в Одессе, в Ленинграде, в Риге, в Таллине…

А за этим переполохом наблюдают агенты абвера… Да просто граждане Третьего рейха, случайно или по служебным делам оказавшиеся, скажем, в Таллине. А война вдруг возьми и 22 июня не начнись.

Скажем, Гитлер все еще на неделю перенес бы! Он же не собирался с нами до осенней распутицы ковыряться, он рассчитывал все до осени завершить и мог еще неделькой пожертвовать по тем или иным причинам.

И что мы тогда имели бы? Скорее всего — как минимум — ноту аусамта рейха НКИДу СССР. А как максимум? Как максимум — тот самый повод к нападению, которого так опасался Сталин.

То-то и оно!

Нет, подобного рода акции стране могут выйти боком! Как могут они выйти боком и самовольным инициаторам подобных акций. Поэтому вряд ли Кузнецов действовал накануне войны на свой страх и риск.

Другими словами, и анализ действий наркома ВМФ доказывает, что армия и флот первую санкцию Сталина на подготовительные меры получили одновременно — где-то 18 июня. Вот только выполнена ли она была вовремя даже

наркомом ВМФ СССР адмиралом Кузнецовым? А уж тем более наркомом обороны СССР маршалом Тимошенко и начальником Генерального штаба РККА генералом армии Жуковым?

Но когда 21 июня Сталин еще раз санкционировал уже полную боевую готовность, то Кузнецов оповестил флоты о введении готовности № 1. А армейцы опять «тянули резину».

Обращаясь опять к памяти генерала Судоплатова, можно отметить, что 20 июня 1941 года его старый соратник генерал Эйтингон сообщил Судоплатову, что на него произвел неприятное впечатление разговор с командующим Западным Особым военным округом генералом Павловым — давним знакомцем Эйтингона еще по Испании. Эйтингон, позвонив Павлову, по-дружески поинтересовался у командующего, на какие приграничные районы стоит обратить особое внимание в случае начала войны, но Павлов в ответ «заявил нечто… невразумительное». Он считал, что «никаких особых проблем не возникнет даже в случае, если врагу удастся в самом начале перехватить инициативу на границе, поскольку у него достаточно сил в резерве, чтобы противостоять любому крупному прорыву»…

Сочинители типа Гривадия Горпожакса клевещут на Берию, но тупое и трагическое непонимание ситуации обнаруживала, как видим, «невинная жертва Берии» — генерал Павлов.

Но вот «тупое» ли и «непонимание» ли? Не имеем ли мы здесь дело с отрыжкой заговора Тухачевского—Уборевича? В конце концов, почему Гитлер ударил через Белоруссию, когда, ему — по всеобщему мнению — нужна была Украина? Оккупировав огромной массой войск ее, он мог рассчитывать на многое. А Гитлер ударил через Пинские болота… Не потому ли, что знал — именно тут сопротивление ему дезорганизуют предатели?

Уже после того, как это было написано, я разговаривал с моим товарищем и коллегой белорусом Анатолием Николаевичем Покало… И он вспомнил, как лет тридцать назад его односельчане, которые в 1941 году были уже взрослыми, рассказывали ему, что накануне войны их предупреждали: в воскресенье «начнутся «маневры» и будут бросать с самолетов бочки с горящим мазутом». А в авиационной части, которая базировалась в районе села Куплин Пружанского района Брестской области, с боевых машин сняли все пулеметы, оставив вооруженными лишь три самолета дежурного звена.