Чтение онлайн

По приказанию Шелленберга Норберт Майер срочно прибыл на Принц-Альбрехт-штрассе. Стремительным шагом он пронесся по широкой, просторной галерее, связывающей главное здание со вспомогательным корпусом. Меж огромных окон, установленные на высоких постаментах, мелькали черные головы Гитлера, Вильгельма, Бисмарка. Стук подбитых каблуков с резонирующим треском отзывался в ажурных сводах. Внутри было на удивление тихо. Немногочисленные служащие передвигались по безликим коридорам со спокойной, деловой сосредоточенностью, и если разговаривали, то вполголоса. Тишину нарушал лишь глухой стук пишущих машинок, доносившийся из-за закрытых дверей. И хотя весеннее солнце закатывало в просторные окна тонны веселого майского света, административный холод буквально сковывал ведомство Генриха Мюллера, который терпеть не мог даже малейших отклонений от заведенного порядка.

Обладая циркуляром Гиммлера, обязывающим без рассуждений выполнять распоряжения его подателя, Майеру не составило большого труда прорваться сквозь чащу резолюций и согласований, которые пронизали всю систему управления рейха, но для РСХА стали настоящим проклятием. Наконец, он добрался до заместителя начальника внутренней тюрьмы, размещавшейся в левом крыле второго корпуса. Им оказался старый знакомый Майера, толстый, неповоротливый гауптштурмфюрер Зайберт, когда-то служивший в системе СД. Зайберта все видели и помнили с куском пищи за щекой. Не стала исключением и эта встреча: на письменном столе у гауптштурмфюрера дымились сосиски.

– Здесь редко появляется начальство, – пояснил Зайберт с добродушной улыбкой. – Хочешь?

– Как тебя сюда занесло? – поинтересовался Майер, отказавшись от угощения.

– А что? Тут как у Христа за пазухой. Спокойно. Никто не лезет. А главное, – толстяк перешел на шепот, – отсюда не сдернут на передовую. Ты-то здесь зачем?

– Вот распоряжение рейхсфюрера. Мне нужно увидеть заключенного Шварца.

– Шварца? – Зайберт порылся в журнале и ткнул пухлым пальцем в нужную строчку. – Он же – Кевин Берг. Англичанин. Его доставили пять дней назад. Ну, что же, пойдем. Я тебя провожу. А то заблудишься. У нас это запросто.

Они спустились на нулевой этаж. Оттуда по винтовой лестнице – в подвальное помещение. Далее – по широкому, холодному коридору вдоль тюремных камер. Всю дорогу Зайберт трещал без умолку:

– Этому Шварцу не повезло. Его допрашивали в одной камере с французом, которому сперва выдавили глаз, а потом разбили мошонку. И Шварц все это видел. Представляешь?

– А сам Шварц, что с ним?

– Маленько перестарались, – ответил Зайберт, не переставая жевать. – Но жить будет. Вообще-то, его, можно сказать, пощадили. Могли бы ему выдавить глаз и отбить мошонку. А француз бы смотрел. Вот, пришли, восьмая камера.

– Останься здесь, – сказал Майер.

В углу тесного бокса на грязном, заблеванном матраце сидел окровавленный человек и с ужасом смотрел на вошедшего. Плечи его сотрясались в непроизвольной судороге. Майер постоял некоторое время, внимательно разглядывая Шварца. Потом сказал:

– Встать.

Англичанин довольно легко поднялся на ноги.

– Повернуться.

Тот неуверенно повернулся к стене. Штаны его были измазаны в крови и фекалиях. Майер почесал шрам на подбородке и молча вышел в коридор.

Они вернулись в кабинет Зайберта.

– Скажи, какие увечья были ему нанесены?

– Сейчас посмотрим. – Зайберт достал из стола журнал допросов, полистал и доложил: – Значит, так: к нему применили допрос третьей степени. И вот… ага… ему вырвали ногти на двух пальцах левой руки: мизинец и безымянный. Еще есть гематома под правым глазом. Да, в общем-то, все. О внутренних повреждениях, сам понимаешь, нам ничего неизвестно.

– Хорошо, – сказал Майер холодно. – Помойте его, переоденьте. И через час доставьте наверх. Я его забираю.

– Надо согласовать с начальством, – неуверенно промямлил Зайберт.

Майер, не оборачиваясь, бросил:

– А рейхсфюрер тебе уже не начальство?

Вилли Гесслицу недавно исполнилось пятьдесят четыре, но выглядел он на десять лет старше. К своему возрасту он нажил тугой, как мяч, выпирающий пивной живот, покрытые куперозной сеткой брыли и мясистый нос опереточного фельдфебеля. Рядом с ним его жена Нора, которая была всего лишь на год моложе, казалась жертвой неравного брака. Их отношения не изобиловали внешними сантиментами, однако чувства всегда оставались неизменно глубокими и искренними.

– Мне все время неловко перед Крюгерами, – сказала Нора, ставя на стол тарелку с тушеной капустой и колбасой. – У них трое детей, а по карточкам мало что можно купить. Ты не будешь против, если я отдам им рыбные консервы? Все равно ты их не любишь.

– Конечно, – кивнул Гесслиц, приступая к ужину.

Нора сняла фартук и села напротив мужа. Ей нравилось смотреть, как он ест.

– Ты знаешь Агату Кох? – спросил Нора. – Оказывается, она – наполовину еврейка. Вчера гестапо арестовало ее мать и хочет выслать ее куда-то в Моравию. Никогда бы не подумала: блондинка, голубые глаза. Отец пропал где-то в Испании, и теперь она ищет подтверждающие документы, чтобы добиться отсрочки. Ей так и сказали: «Найдите что-нибудь об отце. Это поможет». Скажи, у тебя нет возможности разузнать?

– Как фамилия?

– Ну, Кох же. Отто Кох. Он служил где-то в авиации.

– Хорошо, – сказал Гесслиц, – я узнаю.

– Сегодня на Маркетплатц приезжали фермеры. Я купила репу и капусту. Думала взять пять яблок, но сорок три пфеннига за фунт – это, по-моему, слишком. Стали шуметь, хотели уже вызвать бюро по контролю за ценами. Но, в конце концов, разобрали по сорок. И пока я ходила, яблоки кончились.

Гесслиц оторвался от еды и потрепал жену по щеке:

– Ничего, старушка. Обойдемся.

– Да, звонила Герда, – вспомнила Нора. – Зовет нас в Кведлинбург. Там тихо, будто нет никакой войны. Яблони зацвели, вишни. Водопровод работает почти круглосуточно. И карточки не нужны – в лавках полно еды. Ты уже позабыл, как выглядит моя сестра.

– Было бы хорошо, чтобы ты к ней поехала.

– А ты?

– Слишком много работы. – Он ласково заглянул ей в лицо. – Поезжай, старушка, в Берлине неспокойно. Бомбежки только усилятся. Поезжай.

– Нет. – Голос Норы стал твердым. – Никуда без тебя я не поеду. И всё об этом.

Гесслиц тяжело вздохнул. Медленно раскурил сигарету, кряхтя, поднялся и выглянул в окно, приоткрыв штору. По пустой, темной улице в направлении тускло освещенной пивной, подпирая друг друга плечами, брели смутные пьяницы.

– И все-таки было бы лучше, чтобы ты уехала, – повторил он.

– Ты будешь принимать ванну? – беспечным тоном спросила Нора. – Сегодня дали вдруг воду.

– Позже, – сказал он.

– Поторопись. – Нора занялась чисткой сковороды. – Вчера, когда ты дежурил, на три часа отключили электричество. А сегодня есть и то, и другое. Какая радость.