Чтение онлайн

уткнувшему в братинку вместе с бороденкою и все лицо.

– Борони бог, борони бог, – бурчал в братинку захмелевший подвойский.

– Ан я и убегу, мужик, хо-хо!.. – осклабился Отрепьев, суя себе в рот куски пирога. –

Матушкой Волгой путь мне легкий: и следу не сыщешь. Утеку к казакам волжским либо в

шахову землю. За обычай мне дело таково.

– Борони бог, борони бог, – тряс только бороденкою подвойский.

Но в фляжках питье было всё, и братинка тоже была суха. Надо было ехать. Отрепьев

обнял Кузёмку и с Антонидкою попрощался. Чуть не валясь с ног, побрел к пищали своей

стрелец.

А берите, братцы,

Яровые1 весельца, –

гаркнул он, упав боком к себе на воз, вцепившись там руками в свою пищаль.

А садимся, братцы,

В ветляные стружечки, –

выл он, замахиваясь пищалью невесть на кого.

И рванули кони, понеслись с горки в лог и пропали в ельнике, который разбежался густо

по широкому логу. Кузёмка едва вожжи успел схватить, а то, видно, и у Кузёмкиного мерина

была охота вслед за другими ринуться в лог. Кое-как взобрались Кузьма с Антонидкой к себе

на воз и поехали шагом вверх по косогору, к серевшей на росстанях деревянной палатке.

Солнце уже обошло полнеба, подсушивая дорогу после вчерашней грозы, сверкая в

новой траве, пробившейся около лужиц, налитых водою до краев. И у лужи одной, подле

самой палатки на росстанях, увидел Кузёмка какую-то растерзанную девку, мочившую себе

голову в рыжей воде. Кузёмка остановил коня.

– Ты... девка... что? – молвил он, не понимая, к чему бы это взрослой девке в поганую

лужу всем лицом тыкаться.

А девка та, оставаясь на корточках, обернулась к Кузёмке еле, замахала руками, стала

дуть себе на руки и заливать себя водой.

– Горю!.. – закричала она вдруг, подскочила с земли и метнулась к Кузёмке. – Заливайте

огонь на мне, люди, кто ни есть!.. Топчите, милые, уж сердце занимается...

И она упала без памяти под свесившиеся с воза Кузёмкины ноги, растянулась в грязи вся,

в красной сорочке дырявой, едва прикрытой изодранным коричневым платом.

Кузёмка с Антонидкою подняли девку, положили ее к себе на воз, ветошью какою-то

укрыли и повезли через Сенную площадь и дальше – по Мясницкой улице, по проездам и

проулкам – на хворостининский двор.

XX. ПИР

Здесь стоял шум, конюхи седлали князю Ивану бахмата: надобно было князю ехать после

полудня к Василию Ивановичу Шуйскому на пир. Засылал Шуйский людей своих еще

третьего дня, кланялись они князю Ивану, просили о чести Василию Ивановичу. И вышло тут

Кузёмке скорое похмелье, да во чужом пиру. Кузьма и о девке беспамятной на возу своем

забыл и сразу пересел с воза на каурую кобылу, чтобы идти у стремени князя Ивана. Они

вместе и поехали со двора – князь Иван подбоченившись, а Кузёмка трясясь в седле как

попало, точно не стремянный это был, а мешок с мякиной подмокший.

Князя Василия двор у Покрова под Псковской горой был весь заставлен телегами, с

которых артель мужиков, согнувшись и скрючившись, перетаскивала кипы овчин и груды

нагольных тулупов в раскрытые настежь подклети. И дух стоял здесь такой от овчин

переквашенных, что под стать и скотопригонному двору на Мясницкой. Кузёмка и то с

похмелья не сразу смекнул, что за притча такая: Мясники не Мясники, а разит за версту... Но

вспомнил: почитай на все Московское государство протянул князь Василий Иванович свои

загребущие руки. В необозримых его вотчинах многое множество кабальных холопов,

1 Сделанные из явора (вид клёна).

великая рать подневольных людей только и знала, что шкуры обивать, в квасе мочить,

коптить да расчесывать. Овчины русские и ордынские, мерлушки и смушки, поярки и

линяки1, шубы нагольные и шубы крытые, полушубки и шапки, – их развозили в несметном

числе князя Василия люди по ярмаркам и торгам. Кузёмка хотел было тут же прикинуть,

сколько ж это денег набивается к князю Василию в мошну за год, за день один, за час, но

князь Иван Андреевич бросил своему стремянному поводья, и Кузёмка тоже с кобылы своей

слез.

«Шубник, – думал князь Иван, поднимаясь по лестнице, морщась от запаха овчины,

которым прокисли насквозь все стены ветхих, приземистых, неопрятных покоев. – Шубник...

Незачем было и ездить к нему». И то: чего он здесь не видал, князь Иван?.. Стариковской

дури, вздора, стародревней злости?.. Да вот пристал же старик... И людей своих к князю

Ивану засылал и сам кланялся не раз. Недавно на Постельном крыльце в Верху вцепился он

князю Ивану в кафтан: «Да мы с батюшкой твоим... да мы еще с дедом твоим...» Ну, и обещал

князь Иван быть в среду после полудня, вот и слова держаться пришлось. А теперь хоть

обратно поворачивай: не с кем и не для чего тут князю Ивану пир пировать.

Князь Иван, может быть, и поворотил бы обратно, если бы из сеней не бежал ему

навстречу замызганный челядинец проводить об руку гостя в княжеские покои. Да и сам

князь Василий, в одно время плюгав и брюхат, вот он семенит из покоя, щурит глазки

подслеповатые, рад-де он гостю, кланяется, просит в трапезную, усаживает за стол.

Князь Иван сел, чару ему поднесли. Выпил он чару за здоровье хозяина, огляделся:

низкая палата вся житиями святых расписана; на столе золотые и серебряные сосуды; на полу

ломаются карлики, шут с шутихой. А за столом на лавках, крытых ветхой посекшейся

парчою, разместились гости в тафьях2 и шубах. Вон Мстиславский рядом с хозяином, вон

Михайла Татищев, подле него два брата Голицыных, дальше Семен Иванович Шаховской –

князь Харя, обвязавший красным платком распухшую щеку. «Дударь, – вспомнил князь

Иван. – И в ту, говорит, дуду можно и в сю... В какую прикажут. И все они тут собрались