Чтение онлайн

мошной, хлебистый, такой богатый богатей, и скотины у него, и корму, всего припас.

«Что, – спрашивает его старичок, – хорошо ли тебе жить? Кажется, всего у тебя в

сытость, живешь исправно, зажиточный?»

Да мужик, крестьянин этот, отвечает:

«Нет, – говорит, – мы ведь работаем, стараемся; вот как купцы-то живут против нас, так

далеко лучше».

Тогда старичок и говорит ему:

«Я тут схожу куда надо, обернуся, а как назад пойду осенью, ты к тому времени быка

выкорми, чтобы был он жирен, а сердце у него было черное».

Пошел старичок со двора, а мужик закручинился, как это ему быка выкормить, чтобы

был он жирен, а сердце у него было черное. И стал мужик повсюду ходить и всех

расспрашивать, как бы это выкормить ему так быка. Один тут вызвался человек и говорит:

«Купи, – говорит, – медведя и поставь медведя и быка в одну конюшню и корми их

сытно. Как медведь, – говорит, – рёхнет, а бык испугается и назад присядет: он будет думать,

что медведь его съест».

Так мужик и сделал. Медведя купил и в угол быка поставил и кормил до осени. А

старичок в ту пору сходил куда надо, оборотился и опять стучится к мужику в ворота.

«Ну, что, – говорит, – выкормил ты быка?»

«Выкормил», – отвечает мужик.

«Ну, зарежь его теперь, посмотрим, такой ли он, как я думал».

Как зарезали быка, так он точно – был жирный, а сердце в нем гнилое, черное.

«Ну, – говорит старичок, – расскажи, как это ты достиг, что жирное у быка мясо, и как ты

сердце в нем гнилое сделал».

«У меня в конюшне, – говорит мужик, – в одном углу стоял бык, а в другом – медведь.

Как медведь рёхнет, бык так назад и сядет. Оттого сделалось в нем и сердце черное».

Тогда старичок и говорит мужику:

«Так вот, – говорит, – и купец, которому завидуешь ты: сегодня у него всего вволю, а

сердце все в нем тлеет, как бы за проделки свои под суд не попасть. А у тебя, – говорит, –

сердце спокойное, не тлеет оно, как у этого быка...»

Еремия это всё выслушал, что старичок рассказывал, и разгневался.

«Что, – говорит он захожему старичку, – ты тут мелешь, козья твоя борода? Поел, –

говорит, – и уходи! Много вас тут ходит теперь, рассказчиков!»

Ушел с кухни и в сердцах дверью хлопнул. Ну, работники и взяли старичка на ночь к

себе. Под утро старичок ушел. А Еремии хоть бы что...

III. БАСНИ СТАРОГО КОРМЩИКА

Дни заметно спадали, прибывала ночь, и скоро запел сиверко1, повалил снег, и начались

метели. Но в избе не было холодно: топилась курная печь, и дым густо стлался под кровлею,

вырываясь наружу в открываемые иногда дверь или окошко. Кровля в избе была до того

закопчена дымом, что казалось, она была сделана из черного дерева. Черны были и стены

избы от кровли и до самых окон, но ниже окон они были ещё чисты и желты, как само

дерево, из которого срублена была изба. Дерево это было крепко, в нем незаметно было ни

гнили, ни червоточины: в холодных этих странах дерево бывает весьма долговечно, не

поддаваясь, как в других местах, разрушительному воздействию климата и лет.

Из гвоздей, найденных на берегу, осталось всего несколько штук; остальные так

проржавели, что сломались на камнях, на которых Степан обковывал и обтачивал найденную

на берегу железную рухлядь. Но Степану все же удалось смастерить две пики и несколько

стрел. Луком послужил выкинутый морем еловый корень, а тетиву, хотя и худую, Степан

сделал из ремня, вырезанного из оленьей шкуры.

Мясо оленье было на исходе, и промышленники, вооруженные пиками, стрелами и

рогатиной, выходили несколько раз на охоту, но боялись отдаляться от избы, потому что

остров был им ещё мало ведом; он был теперь весь засыпан снегом, а дни становились всё

короче. Старый Тимофеич боялся встречи с ошкуем, о котором говорил шепотом, называя его

не иначе, как «хозяин».

– Хозяин – он тот же мужик, – хрипел Тимофеич, – только шкура на нем звериная...

Старик сердился, когда замечал при этом насмешливую улыбку на лице Степана.

– Слыхал ты, дурья твоя голова, как лает собака: на волка так, на лису эдак, на глухаря

разэдак, а на человека и медведя – одинаково. Это что значит?

– Ничего не значит... – скалил зубы Степан.

– Ох, Стёпуш, Стёпуш, – вздыхал Тимофеич, – не сносить тебе головы, Стёпуш!

И он отворачивался от непочтительного зубоскала и обращался к Федору.

– Ты послушай, Федя, чего бывало, – хрипел старик Федору в самое ухо. – Мне в

Шенкурске на ярмарке рассказывал охотник. Уложил это он здоровенного зверя. Снял с

хозяина шкуру и, как глянул, так весь и затрясся. У него брюхо под шкурой-то мужицким

кушаком опоясано...

Тимофеич даже откинулся назад при этих словах, желая быть свидетелем всей силы

впечатления, которое произвели его слова. Но Федор был, как всегда, молчалив и задумчив и

шел рядом с Тимофеичем, с трудом выбирая ноги из глубокого, рыхлого снега.

Тимофеич снова щурил красные от ветра глаза и, зорко всматриваясь в убегавшие

впереди снеговые перекаты, продолжал тем временем посвящать Федора в тайны и заклятья,

которыми оброс за свою долгую жизнь, как старый пень мхом.

– Хозяин – он думец, – твердил старик, – в нем думы много. Он наперед такое знает!

Так они бродили вокруг ложбинки, утопая в занесенных снегом ямах. Но зверье

держалось от ложбинки поодаль, и охота ничего не давала. Степан пока что учился стрелять

из лука и вскоре так наловчился, что шагов за сто попадал в поставленное стоймя полено. А

мясо оленье тем временем все убывало. Однако звероловы не отчаивались ещё промыслить