Чтение онлайн

— Да чистого почти ничего не осталось, ну разве что бабочка. А позволь спросить — куда пойдем-то?

— Да тут неподалеку: сначала по проселочной дороге воображения, затем вдоль края смиренного сознания, ну а потом уже всё время прямо и прямо — по тропинке, ведущей к истокам нравственного воспитания, в тихую пустынь к одному почтенному старцу.

Нацепив на голую шею бабочку, специально прихваченную мною на случай особо торжественных церемоний и так ни разу еще здесь не надетую, я последовал за своим провожатым.

Стоял промозглый осенний день. Было ветрено и холодно. Искусственная борода моего спутника развевалась на ветру как трепещущая на древке хоругвь, а моя бабочка, слов — но ожившее насекомое, норовившее вот-вот упорхнуть, беспорядочно хлопала матерчатыми крылышками, однако, притянутая тугой резинкой, держалась на шее так же монументально и намертво, как суровый лик святого великомученика на иконе в массивном окладе.

Дорога пролегала мимо развалившихся коровников, заброшенных леспромхозов, полупустых деревень, в которых избы стояли с заколоченными ставнями. Изредка нам даже попадались на пути живые люди, но преимущественно это были одетые в древние кацавейки такие же древние старики и старухи, что пристально смотрели нам вслед сквозь зияющие пустоты в покосившихся изгородях. Впереди жилья уже не было, и дорога, постепенно сужаясь, вывела нас к бурелому, за которым пугающе темнела дремучая чаща. Мы вошли в лес. Я старался держаться как можно ближе к своему проводнику, черная ряса которого уже в нескольких шагах от меня почти полностью сливалась с густой теменью леса. Отводимые им в сторону хвойные ветки больно стегали меня по лицу. Сначала я старался как-то заслоняться от этих хлестких ударов, но вскоре, убедившись в тщетности своих попыток, перестал отстраняться, а чтобы легче переносить возникшие неудобства, я попробовал представить себе — каким насмешливо-ироничным взглядом одарит меня человек, осужденный к наказанию быть измочаленным шпицрутенами, перед тем как его прогонят сквозь строй понуро склонивших головы солдат. Впрочем, после короткого раздумья, я сообразил, что завистливый взгляд приговоренного к экзекуции шпицрутенами наказуемого мало подходит к тому положению, в каком нахожусь я. Покуда я не натворил ничего предосудительного, мне требуется мужество иного рода, — не присутствие духа послушно принимающего расправу за совершенный проступок провинившегося, а храбрость сознательного добровольца, относящегося к физическому наказанию розгами как органической составляющей единого общесозидательного процесса воспитания свободной и творческой личности.

За такими размышлениями я не заметил, как лес начал постепенно редеть, и впереди уже показались проблески света. Скоро мы вышли к тропинке, тянувшейся вдоль низкого берега узкой и мелкой речушки. Несмотря на то что я весь продрог, и тело мое покрылось сплошь кровоточащими ранами, а внутри саднило от жажды и голода, — идти после густого леса по мягкой влажной траве было легко и даже приятно. В отдалении, на поросшем одиночными деревьями холме, замаячила маленькая церквушка. Мы ускорили шаг.

Перед воротами мой спутник остановился, открыл калитку и любезно пропустил меня вперед, хотя огромная дырища в заборе рядом с калиткой, несомненно служившая более удобным проходом, причем сразу для нескольких человек, особенно в том случае, когда их руки заняты тяжелой поклажей, — умаляла до некоторой степени значимость проявленной им великосветской галантности. Посреди довольно обширного двора стояла деревянная церковь, больше напоминающая часовню. За ней располагались монашеская обитель и ряд неказистых пристроек. Всё было по-нищенски худо и сиротливо. Вокруг церквушки торчали пни недавно срубленных деревьев. Их крупные сучья и стволы валялись тут же; ограда монастыря обветшала и кое-где завалилась; позади келий были разбиты чахлые огороды; в нехоженых участках двора колыхался пожухлый бурьян, а в дальнем конце громоздилась выгребная «яма», около которой в поисках чего-нибудь съестного уныло бродили тощие собаки, и, не находя там для себя никакого пропитания, одни из них жалобно скулили, а другие дико подвывали. Людей во дворе не было, поэтому мы прошли в церковь. За недостатком свеч в ней теплились лучины. Внутри царил полумрак, сквозь который угадывались очертания установленного в центре большого рубленого креста. Пустынножители дружно молились. Не желая смущать их своим бесцеремонным вторжением, я вышел во двор. Мой напарник последовал за мной.

Я присел на пенек и многозначительно посмотрел на своего спутника. Поймав мой выразительный взгляд, он заговорил вполголоса:

— Ты не смотри, что здесь так скудно и бедно. Как говорится: бедность — не порок. Да, действительно, братия особо не шикует. Я тебе даже больше скажу: по выражению одного историка, «в обиходе братии столько же недостатков, сколько заплат на сермяжной ряске игумена; чего ни хватись, всего нет; случалось, вся братия по целым дням сидела чуть не без куска хлеба. Но все дружны между собой и приветливы к пришельцам, во всем следы порядка и размышления, каждый делает свое дело, каждый работает с молитвой, и все молятся после работы. Быт и обстановка пустынного братства поучают нас самым простым правилам, которыми крепко людское христианское общежитие». Вот так-то! Кстати, ты почувствовал, как скрытый огонь обдал тебя живительной теплотой, когда ты вступил в эту атмосферу труда, мысли и молитвы?

— А то как же — конечно, почувствовал! Как я мог не почувствовать? Хотя, если честно признаться, кое-что мне всё же не совсем понятно.

— Например?

— Ну, например, — чего бы братии между делом забор не поставить да пни не выкорчевать?

— Эх, не о том ты говоришь. Я тебя, дурака, для чего сюда привел?

— И в самом деле — для чего?

— А чтобы ты увидел всё это и ушел отсюда ободренный и освеженный, подобно тому, как мутная волна, прибиваясь к прибрежной скале, отлагает от себя примесь, захваченную в неопрятном месте, и бежит далее светлой и прозрачной струей.

— Это ты красиво сказал. Сам придумал или вычитал где?

— Сам, конечно… ну… то есть не совсем… как бы сказать… короче — это всё тот же историк. Но я разделяю.

Слушая доносящееся из церкви молитвенное песнопение, я почувствовал, как во мне разгорается волчий аппетит. С чего бы это? Уж не причина ли тому — странным образом возникшая ассоциация с домкомовским хоралом в Калабуховском доме, что сопровождал обильную вечернюю трапезу Филиппа Филипповича и доктора Борменталя. Видимо, из-за сильного чувства голода у меня возникла острая форма амнезии, ибо, сколько я ни старался, я никак не мог вспомнить, о чем же беседовали эти почтенные господа, но вот по части того, что они кушали… В ту же секунду у меня предательски засосало под ложечкой. Так, только спокойно, как и подобает философу, с холодной отстраненностью, без всяких там слюновыделений. Начнем по порядку: закуски для не дорезанных большевиками помещиков — ломтики тонко нарезанной семги, кусок сыра со слезой, в обложенной снегом серебряной кадушке — икра (не берусь утверждать какая — зернистая или паюсная), в дополнение к холодным закускам — маринованные угри; теперь закуски, которыми оперирует мало-мальски уважающий себя человек, — московская горячая (интересно, что бы это могло быть? кулебяка? расстегай? форшмак?…), раки на пару; далее — суп (хочу надеяться, что это была сборная мясная солянка, само собой, с каперсами); потом — ростбиф с кровью и осетрина, должно быть, отварная, впрочем, почему бы и не жареная, а еще лучше — запеченная под луковым соусом с шампиньонами; наконец, вина, и венец стола — обыкновенная русская водка. Ничего, кажется, не упустил? Ах да, в довершение обеда — дорогие сигары. Чтобы мысленно переварить всё это пиршество, мне пришлось закурить.

Но вот прозвучали три удара в малое било, и монахи с пением псалма вышли из церкви. И тут их взору открылась следующая картина: на пеньках в непотребных одеждах сидят два ужасно похожих друг на друга человека, только один в новомодной рясе и с бородой, а другой в коротких штанах и с маленькой птичкой на шее, и уже в обратном порядке — один, подобно скомороху, забавно пускает дым изо рта, а другой, будто бы тоже бродячий комедиант, смачно поплевывает себе на пальцы и прямо на глазах ошеломленных иноков ловко прилаживает к подбородку непонятно как оторвавшуюся бороду. От такого зрелища у ребят шары полезли на лоб, и они непроизвольно попятились, когда же тревога помаленьку улеглась, они вновь осторожно приблизились и обступили нас уже плотным кольцом. Сначала робко, а потом взахлеб и наперебой монахи принялись расспрашивать нас о том, кто мы и откуда, и что это за диковинные предметы у меня на шее и в руках, указывая округленными глазами на бабочку, зажигалку и пачку сигарет. Я едва успевал отвечать, что мы, мол, пришельцы из будущего, находимся здесь проездом, пришли повидаться с преподобным старцем, а эти необычные на первый взгляд вещи служат для торжественного выхода в свет и курения благовонного фимиама, пусть и наперекор строжайшим предупреждениям Минздрава.

Тогда один из монахов, должно быть, назначенный игуменом старшим, попенял мне:

— Больно ты смелый, дяденька, ежели так вот, без опаски, позволяешь себе кичиться непослушанием супротив высокого княжеского повеления! Как там бишь его… Минздрава?

Несомненно, это был прямой выпад в мой адрес, который я расценил не иначе как попытку устрашения и одновременно призыв к смиренной покорности. Поэтому при всей своей сдержанности я, конечно, не мог спустить ему подобную вольность.

— А разве тебе и твоим товарищам не говорил ваш настоятель, — отвечал я с деланной строгостью, — что негоже после молитвы предаваться пустому празднословию, и для истинного монаха есть лучшие способы проводить свое досужее время, нежели пускаться в шаловливую болтовню с незнакомцем. Чем зря баклуши бить — пошли бы, что ли, дырку в заборе заделали да помойку почистили, а то уже язык просто не поворачивается называть ее ямой.

Братия, удивленная моим нахрапистым тоном, насупила лица, ну а тот, что корил меня своеволием, так даже оскорбился:

— Так ведь некогда, дядечка, всё о вас, грешных, печемся в молитвах. Да и успеется еще с этим, чего понапрасну время-то терять, когда дел — непочатый край, когда нравственные силы в народе укреплять надобно, поднимать его дух, вселять в него веру, которая только и является источником нравственного чувства, истинным чудотворным актом.

Я хотел было предложить молодому затворнику иную аргументацию, дающую возможность посмотреть на монашескую занятость пустынножителей цепким, но в то же время беспристрастным взглядом одного из сегодняшних благодарных потомков, для которого квинтэссенцией света русской души и темени разума, или, если сказать по-другому, перепавших ему по наследству нравственного стоицизма и безнравственного гражданского самосознания, как раз и служит нынешнее гармоническое единство нашей экономики и состояния гражданского общества, но в последний момент отказался от этой рискованной затеи. В конце концов, я же не скандалить сюда пришел! «Тогда зачем я сюда пришел? Искать жизненных стимулов? Здесь?! В этой отрекшейся от мирской жизни обители? А ведь этот субчик с фальшивой бородкой, кажется, что-то такое говорил… Ах да, чтобы я в образе „мутной волны, прибившись к прибрежной скале и отложив от себя захваченную в неопрятном месте примесь, бежал бы себе далее светлой и прозрачной струей уже ободренный и освеженный“.

Стараясь оставить о себе приятное впечатление и разойтись без обид, я примирительно подытожил:

— Вот именно, и я о том же толкую — незачем противопоставлять всем нашим напастям созидательное начало в человеке, его личную ответственность перед самим собой и своими близкими за надежный кров и благополучие своей семьи, с помощью чего только и можно реально одолеть общую беду с неизбежными, но наименьшими потерями, когда, сидя во тьме и сени смертной, достаточно обойтись латанием прорех в сознании людей путем пробуждения в них чудесной веры в свои нравственные силы, коими они и будут давить всех окаянных ворогов и отбиваться от непрекращающихся пакостей со стороны необузданной природы.